Философ, художник
и гражданин
Интервью с Антоном Беликовым
28 сентября 2016 года философ, художник и гражданин Антон Беликов пришел в московский центр им. Сахарова и закрасил красной краской фотографии, на которых были изображены украинские боевики. Автора этих снимков он назвал "застенчивым фашистом".

* * *

Мы встретились возле Московского государственного университета. Вокруг шумели туристы и студенты, доносился рев мотоциклов, которые вечно собираются на Воробьевых горах под сенью сталинской громадины. Антон Беликов пришел на встречу быстрой и легкой походкой. Простая одежда, темная борода, из-под очков блестит внимательный взгляд.

Мы сели на лавочку напротив университета и проговорили почти два часа. Четкой и образной речью, какая обычно отличает преподавателей, он не говорил – рубил с плеча, и такие вещи, которые мало кто отважится говорить вслух. Мы говорили о войне, о русском искусстве, о гражданском обществе, об интеллектуальных элитах. Антон подробно объяснил причины своего поступка, показав, что произошедшее в Сахаровском центре – не сиюминутный взрыв эмоций, а следствие огромной цепочки несправедливостей, выстроенной проевропейскими захватчиками российской культуры и миропонимания.

Этот философ-одиночка своим внезапным поступком поднял огромный пласт новых вопросов и смыслов, которые начинаются на Донбассе, а заканчиваются в сердце каждого русского человека.

Приводим нашу беседу практически без правок и сокращений – потому что каждая фраза этого прозорливого человека для кого-то может оказаться настоящим откровением и вдохновением.
— Думаю, для начала нам нужно поближе познакомиться. Вы родом из Москвы?
- Да, я коренной москвич.
— Понимаете, большинство людей, затронутых донбасской темой, давно друг друга знают, с 2014 года. И даже не в политике дело — люди просто высказывались, как-то обозначали себя в искусстве или в тех же социальных сетях. Ваше появление на выставке для нас оказалось неожиданным. Почему вы пошли на это сейчас?
Вы что-то, может, делали раньше, но мы просто не знаем…
— По поводу причины, почему пошел… Ну, довели, довели… Так-то, вообще, я ученый по основному образованию. Вот, университет заканчивал (кивает в сторону МГУ), философский факультет. Диссертацию защищал по эстетике в институте философии, кандидат наук я. Преподаю, это моя основная работа. По второму образованию — художник, занимаюсь религиозным искусством. Фактически, так получилось, что мои специальности друг с другом связаны, потому что я занимался византийской эстетикой и защищался по византийской эстетике. А в плане искусства я занимаюсь фреской и иконописью, то есть традиционным христианским искусством. Лекции читаю в историческом музее, в Суриковском институте, в магистратуре, читаю у искусствоведов теорию искусства, еще при институте философии эстетику читаю.

Что еще? Анкетные данные: женат, четверо детей. То есть, я на самом деле обычный человек, не активист. Философ. А здесь — честно, я же долго терпел, смотрел на это всё. Ну сколько можно?
— Как Донбасс вошел в вашу жизнь? Когда начали следить за этой темой?
- Я политикой интересуюсь, но этот интерес на уровне почитать новости с утра и вечером, как все. А ощущение общей несправедливости, которое просачивается при взгляде на новости, оно накапливалось, накапливалось и, собственно, нашло выход.
— У вас есть знакомые из региона?
- Нет у меня никаких знакомых, ни семейными связями, никакими другими я с Донбассом не связан. Если говорить о  личных мотивах: я довольно часто езжу и помногу работаю в Новгороде, копируя разрушенные во время войны фрески. Они очень пострадали во время войны. Там стояли немцы и испанцы, голубая дивизия, они целенаправленно разрушали храмы и живопись.

Реставраторы там уже больше полувека по кусочкам, размером с ноготь, эту фресковую живопись собирают. Я вам честно скажу, это большой труд, проще в одиночку египетскую пирамиду построить. Об этом мало знают, это всё как-то под спудом пребывает. И я туда езжу постоянно и копирую фрески. Потому что они же разрушены, и даже несмотря на то, что они из кусочков собраны, для обычного человека, который на них не смотрит постоянно, понять, что это такое, очень трудно. А когда пишется копия реконструкции, у человека появляется возможность понять, как это было вообще.

Буквально утром этого дня, когда должна была состояться выставка, я как раз приехал с научной конференции в Новгороде, посвященной вопросам реставрации, у меня там был доклад. Приехал из Новгорода, отоспался несколько часов. С утра, как обычно, включил интернет, и там была новость про эту выставку. И я решил поинтересоваться.

Я вырос в центре Москвы, буквально в километре от Сахаровского центра. А поскольку занимаюсь теорией искусства и вообще искусством, я там неоднократно бывал, ходил иногда на выставки и так далее. И тут, понимаете, только что я отхожу от результатов деятельности нашей просвещенной объединенной Европы 70-летней давности, — а это же результат их деятельности… У нас любят говорить: вот, война против конкретных немецко-фашистских захватчиков, то-сё. Но если посмотреть правде в глаза, они же сюда всех притащили: итальянцы под Сталинградом, испанцы в Новгороде, в храме Святой Софии Новгородской квартировались, румыны… К нам пришла объединенная Европа, в последний раз мы ей накостыляли 70 лет назад. Сейчас им снова неймётся. И когда я только-только приезжаю оттуда, а это же очень сильное впечатление производит, когда смотришь на результат этого всего, когда понимаешь, как это всё было — и тут ты приезжаешь, и вот, они здесь, опять. Выносить это невозможно.
— Если говорить о вашем поступке на выставке: многие люди предъявляют такой аргумент, что это был заказной поступок, мол, журналисты были вместе с вами. Хотя вы, насколько известно, долго общались с организаторами выставки, уточнили, являются ли люди с фотографий ВСУшниками или батальонами…
 — Да я целый час там сидел. История такая: я прочитал в интернете, что в Москве происходит вот такая фигня нездоровая. Я решил, что это бред и такого быть не может, это очередная чушь. Ну, в интернете же люди что угодно пишут, а как передёргивают — ни в сказке сказать, ни пером описать. Поэтому я подумал, что это пацифистская выставка какая-то. На сайте самого Сахаровского музея сказано: пацифистская выставка, ужасы войны, объективная журналистика или там объективное искусство.

Кстати, объективное искусство для меня — это просто бред, оно никому не нужно в принципе. Объективное искусство — это нонсенс, как объективная пропаганда, чушь, в общем. И я решил: дайте-ка я схожу и посмотрю, что там происходит. И на всякий случай в карман положил баллон с краской. Такой краской я работаю регулярно, я же художник. Положил банку с краской и пошел, будучи в полной уверенности, что посижу на выставке, послушаю и пойду восвояси, удовлетворив свое гражданское любопытство.

И вот, там сидит этот фотограф (Александр Васюкович), улыбается так застенчиво. Он же премию получил — вот, кстати, что меня подкосило, что он еще премию получил за эту работу. Это ж искусство! И вот, он сидит, рассказывает, как он общался с этими… ммм… персонажами, даже не знаю, как их называть.
— Каратели, боевики — так обычно говорят.
- Вообще, да, это каратели, натуральные. Смысл в том, что он общается с этими людьми…
— … и видит в них людей.
— Да! Люди, семьи, они улыбчивые, просят их фотографировать, что он с удовольствием делает, поддерживает с ними отношения. В общем, на позитивчике всё. Я походил по выставке, посмотрел фотографии. Посмотрел другую выставку, про жизнь людей в каких-то жарких странах, как им плохо живется. Ну, действительно, плохо им живется. Но люди в жарких странах меня не очень задевают. Ну, живут плохо. Если бы копилочку там рядом поставили, я бы монетку туда кинул.

В общем, я хожу, рассматриваю, а потом задаю ему вопрос, чтобы он уточнил конкретно для меня: кто там изображен? Может быть, там солдатики, которых плетьми загнали на войну и которые не знают, куда бежать с этого переднего края, которые голые, босые. Мы же видим, что там происходит с этими украинскими солдатами… На что мне этот товарищ говорит, мол, нет, это воины… как он там сказал: «Это воины-добровольцы из батальона «Донбасс». А поскольку я за новостями слежу, я прекрасно понимаю, чем отметился батальон «Донбасс», какие жесты он на камеру делает и под какими флагами там люди стоят и что они делают.

Я, кстати, не очень много слышал про то, что они делают на линии фронта, но зато я очень много слышал, как эти «герои» отметились в тылу.

А на фотографиях, где подписаны имена этих, с позволения сказать, людей из батальона «Донбасс», написаны их позывные, клички. И там написано: Нац, Варг… Вот скажите: простой, нормальный человек будет себе позывной такой брать? Наверное, это что-то значит, он что-то хотел сказать этим, он же не случайно оказался там. При этом, фашизма, конечно, нет никакого на Украине… А дальше предохранители мои перегорают и я исполняю то, что я исполняю.

Про «РенТв» я понятия никакого не имел, совершенно. Ну как вы себе это представляете? Я представляю, как «РенТв» может нанять какого-нибудь пацана из третьесортного техникума, который хочет стать знаменитым.

Но как вы себе представляете журналистов, которые звонят кандидату наук, преподавателю, и говорят: а вы не хотите совершить административное, как минимум, а как максимум — уголовное правонарушение, которое навсегда лишит вас возможности преподавать? У нас же нельзя преподавателем работать в вузе, если ты был судим по уголовной статье, по закону нельзя. Понимаете? И как вы себе это представляете? Это к разговору о том, что эту акцию придумали телевизионщики. Это просто смешно.
И потом, зачем мне это? Я пишу фрески и иконы. Кто минимально интересуется вопросом, понимает, что живописец, который занимается религиозным искусством, он подпись свою не ставит. Это канон, практически никогда не допускается такое. Про Андрея Рублева мы знаем, потому что в летописи написано, что он вот этот храм тогда-то расписал, а так – неизвестно.

А современный художник, он же не картину продает, он продает фамилию на картине. Поэтому говорить, что я, как художник, решил пропиариться… И как это меня пропиарит, скажите пожалуйста? Вот, сейчас на меня посыплются заказы на росписи храмов, да? (Улыбается).

Да и все эти заказушные товарищи, они приходят в масках или просто анонимно, очки, там, темные одевают. Но я туда пришел, сказал, как меня зовут, кто я такой, откуда. И сел ждать полицию. Пишут, что я скрылся от полиции, как революционер, ёлы-палы. Я всем этим товарищам, которые выставку устраивали, на камеру сказал: «Ребята, я сижу, жду полицию, я ничего не боюсь и буду сидеть и ждать». И сидел, ждал минут 20, наверное, после того как изложил все, что думаю о них и по поводу этой выставки. Ждал. Центр, вечер, метро Курская, пробки… Потом пришел какой-то их главный и говорит: «Мы подавать заявление не будем». Я говорю: «Ну, если не будете, тогда до свидания, до новых встреч». И ушёл. Приезжаю домой, а мне жена говорит: «Как ты от полиции сбежал?». А я не сбегал, я ее сидел и ждал. Она мне показывает видео, а там полиция с оружием. Вот так как-то…. (Смеётся).
— Человек из России, художник скажем, который заявляет о поддержке Донбасса — ему никаких выставок, никаких мероприятий после этого не светит. То есть, он вычеркивается из культурной жизни. Индустрия искусства пока что вся находится под колпаком людей вроде тех, что устроили выставку в Сахаровке. Есть музей мультимедиа на Остоженке — это государственный музей, но они за госсчет выпускают иногда такую русофобщину…
— Ну да, я понимаю, о чем речь…
— … И, соответственно, когда человек заявляет что-то или делает в поддержку республик, то всё…
— … да, это гражданская смерть.
— Не совсем, но примерно.
— Я понимаю, о чем речь. Я к последствиям готов. Никак я себя не проявлял, потому что, понимаете, и так такое количество людей сейчас брызжет с дивана слюной, размахивает руками.

И вообще, обязательно напишите: я ведь не за вас пошел-то. Я вообще с людьми в камуфляже общих дел не имею и под флаги ваши не встаю. Я пошел по справедливости, потому что это невыносимо. Потому что у меня дети, я им в глаза смотрю каждый день. Этот момент важен для меня. Я всем об этом постоянно говорю. «Дождь» тут ко мне приходил, я то же самое говорил «Дождю». Не знаю, насколько их журналистика будет объективной.

А вообще, забавно это всё. Целая куча медийщиков со мной общалась, и
я всем повторял разными словами абсолютно одно и то же. Но репортажи, которые выходят, диаметрально противоположные. Какая-то девочка сперва мне во «Вконтакт» ломилась полдня, потом на машине гонялась за мной по всей Москве, потому что я переезжал с места на место, потом старательно брала у меня интервью. И все для того, чтобы потом заявить, что этот юноша решил попиариться (смеётся).

Поэтому, подчеркну: я сторон не занимаю. Причина у меня важная: я философ, а философы всегда действуют в одиночку. И за собой никого не ведут, и в чужие ряды не встают. Почему? Потому что если я стану частью какой-то организации, скажу: «Да, ребят, я с вами», — это автоматически будет означать, что я несу ответственность за других людей. Вот я за действия других людей ответственность нести не хочу. Я несу ответственность только за себя и всё. Это важный момент.

А по поводу последствий этих всех. Выгонят, наверное, меня. В институте философии, например, есть люди из Вышки из РГГУ. Там даже конфликта
не будет, просто со мной не продлят контракт. Не знаю, как в Сурке (Суриковский институт), чем это кончится. В Сурок я верю больше, там люди хорошие и с правильными приоритетами. Думаю, что приоритеты победят.
— Если говорить о реакции художников и фотографов на ваш поступок, то одни яро поддержали его, а другие просто трясутся от злости. Но что дальше? Искусство наше находится под контролем тех, кто вешает эти картинки открыто, они работают в государственной системе. Вы готовы как-то поучаствовать в преодолении этой проблемы?
В нашей художественной среде сейчас происходят очень забавные вещи. Тенденция на самом деле жуткая. Патриотизм у нас стал социальным лифтом. И антипатриотизм тоже стал социальным лифтом. И вот такая борьба нанайских мальчиков — это и есть, собственно, политический и культурный процесс.

У нас с одной стороны есть художники, которые совершенно точно понимают, что сейчас они напишут любые три пункта (я сейчас перечислю список) — и это гарантированный успех. Вот список: флаги, купола, церкви, танки, люди в камуфляже, дети, женщины, березки и так далее. Например, священник на фоне березок причащает ополченца — это успех.

Проблема состоит не в ополченце, и не в священнике, и не в берёзе уж
тем более. Проблема в том, что человек, который это нарисует — он на бегу «переобуется», прямо завтра, я этих людей знаю, я их видел. И этих людей
я презираю не меньше, чем этого персонажа белорусского.

А художники, которые в ужасе… Им не надо быть в ужасе. Им надо совесть иметь. А заодно понимать простую и элементарную вещь: что художник — это не тот человек, который акции устраивает с плясками. Художник — это тот человек, который берет кисть и краску на холст намазывает. То, что я сделал — это не художественная, это гражданская акция.

Когда я разговариваю с разными людьми, мне постоянно пытаются приписать какую-то сторону. Обжегшись на молоке, уже дуешь на воду. Единственная моя сторона — это сторона здравого смысла, понимаете? Я на стороне здравого смысла и человечности, потому что люди не должны терять человеческий облик. А вся остальная история про то, что правда такая или другая… Я человек верующий, моя вся правда в книжке написана соответствующей.

Тут ведь есть еще вот какой момент: сейчас все друг друга ненавидят, прямо хотят зубами рвать. Но как будет неудобно всем, когда придется потом в одной стране жить. Я сейчас не называю, что это будет за страна, будет ли это Украина, которая получит обратно то, что она хочет, будет ли это Россия, которая получит обратно то, что она хочет.

Вот вы говорите, у вас там родня, но ведь вы же этим людям будете в глаза смотреть, будете детей крестить, или не будете… Понимаете, хорошо разругаться с немцами, которые нам никто. Вон, мы с финнами разошлись вот так (щёлкает пальцами), за 15 минут, перед этим прожив в одном государстве Бог знает сколько времени. Со Средней Азией мы вот так тоже разошлись (щёлкает пальцами), легко. Но здесь-то такие финты не проходят.
— Это и есть гражданская война.
— Я о чем и говорю, гражданская война. Потом всем будет как минимум неудобно. А тем, кто будет в кровище замазан, будет не просто неудобно, я даже не знаю, как описать это.
— Да, это будет долгий процесс осознания, что было и что делать дальше.
… Все эти события трясут искусство, шелуха сбрасывается, оно обновляется, появляются новые смыслы. Каким вы видите этот процесс? Вы уже начали говорить о том, что художник сегодня в основном работает на свою фамилию, а если говорить о смыслах в его творчестве, то это преимущественно социальный заказ. Как вы думаете, вообще, настал момент, чтобы изменить эту ситуацию? Что происходит с искусством?
— Настал момент или не настал — это не мне решать. У искусства есть люди, которые двигают его вперед, локомотивы. Я не принадлежу к их числу. Есть люди, которые действительно его делают, а я себя вижу теоретиком в основном.

Но как теоретик я хотел бы определиться с терминами. Проблема всего, что у нас здесь делается, в России, состоит в том, что у нас специально или случайно всё складывают в одну корзину. Давайте определимся: что такое искусство, чем оно отличается от журналистики и чем оно отличается от пропаганды. Эти три понятия очень важные, потому что у нас осознанно или неосознанно эти понятия постоянно слипаются друг с другом и заинтересованные стороны пытаются одно подвести под другое.

На примере этой выставки это очень заметно, потому что презентуется
это всё как искусство. Между тем, смысл искусства состоит в некоем эстетическом ощущении и сопереживании. Искусство всегда изначально
не объективно, оно занимает стороны. Художник со-чувствует в той или иной степени тому, что или кого он изображает. Когда я говорю «со-чувствие», это значит, он передает своё чувство: он может с ненавистью изображать, может с гордостью, с радостью, с грустью — как угодно. В этом сила искусства.

Есть журналистика — это такая область, которая фиксирует факты. Это её занятие и она стремится быть объективной. Понятно, что объективной журналистики не выдумал ещё никто и пока прецедентов история не знает. Но по умолчанию предполагается, что она хотя бы хочет этого.

И есть пропаганда. Что такое пропаганда? Это когда я при помощи нехитрых инструментов вскрываю человеку черепную коробку и помещаю туда истину, любую, какую захочу, заставляю его думать определенным образом, так, как мне это надо. И с помощью этого направляю человека туда, куда я этого сам хочу для реализации каких-то своих целей.
— Посмотрим на эту выставку. Я так понял, они это презентуют как искусство.
— Скорее, как документалистику.
 — Тогда почему они говорят про ужасы войны? Они говорят: это ужасы войны, мы хотим это все прекратить. Но давайте разберем все три варианта. Если это искусство, тогда этот человек, фотограф, сопереживает и стремится сопереживать этим конкретным людям. И пытается их представлять как «воинов света, воинов добра». Это один разговор.

Второй разговор — это форма журналистики, документалистика. Тогда у меня есть к этим фотографиям одна претензия. Я не профессионал в фотографии, но даже мне очевидно, что фотографии, которые я вижу — это постановочные снимки. Человек, который только что был под обстрелом и постоянно находится на передовой, его ботинки, я так понимаю, за неделю превращаются в лохмотья, одежда как минимум в пыли, а как максимум — тоже лохмотья. Когда показывают фотографии из Чечни, с первой войны — там я охотно верю, что репортерская фотография имела место. А здесь я вижу людей, которые гладко побриты, помыты, образно говоря, у которых под ногтями нет грязи. Люди в аккуратно выстиранном, только что выданном камуфляже. У них наколенники — там не то, что грязи нет, там ни царапинки. Прически у некоторых. Они там на фоне танка позируют — танк тоже вымыт, а если не вымыт, то во всяком случае, не производит впечатления боевой машины, которая только что вернулась из боя, получила в борт гранатометный выстрел… То есть, это все выглядит как постановка. Если это постановка, тогда это и не журналистика.

Ну, и вариант пропаганды. Этот вариант сводится к тому, что некоторую мысль мне хотят навязать. Поскольку я сидел и слушал, что он там говорит, и поскольку я свой кандидатский диплом по эстетике не на помойке нашел и в состоянии отличить пропаганду от искусства, то я достаточно уверенно говорю, что передо мной пропаганда. Потому что мне в голову пытаются поместить мысль о том, что вот эти ребята — они классные, они светло улыбаются, у них есть мама, собака, дочь, которую они в лобик целуют перед сном, что они все люди, и причем хорошие люди, которые оставили свой дом, чтобы отстаивать какую-то правильную, прекрасную мысль, ради которой они готовы на смерть. И вот, указаны там на карте крестики, где кто погиб. Кстати, они там остались лежать в Иловайском котле, то есть я не знаю, вообще, на передовой они погибли или нет… И сам журналист затруднился это объяснить, он видимо, на передовой не был. Хотя фотографию свою в касочке везде предъявляет. Он там такой пупсик, у него такие щечки упитанные, в каске очень мужественно выглядит. И каска такая аккуратненькая, чистая.

Я не знаю, насколько искренне он им сопереживает. Но суть состоит в том, что разговор идет об ужасах войны, а там не ужасы войны, а улыбающиеся убийцы. Я уже говорил эту фразу: убивают наших братьев и сестер, и их детей, и стариков. И не потому, что они сепаратисты, а потому что они русские. Их убивают за то, что они русские, говорят по-русски, думают по-русски и не хотят как-то иначе. И вот за это их убивают. А потом улыбчивые товарищи этих убийц приходят ко мне домой и на стену вешают фотографии убийц моих братьев. Факты выглядят вот так.
Но при этом они стучат себе в грудь кулаком и говорят: «Мы художники!
У нас гражданское общество! А у художника в гражданском обществе есть гражданский долг. И вы, лапотники и тупые ватники, слушайте, что художник вам говорит. Потому что он действует непосредственно от лица неба и вселенской справедливости. Слушайте его! Он художник!». Знаете же этот принцип: он художник, ему можно. Ему можно прибивать гвоздями гениталии свои к Красной площади. Можно? Можно.

Толоконникова из «Пусси Райот» (она, кстати, на моем факультете училась), она же магистерский диссер по акционизму собиралась защищать. Она же теоретик неслабый. Ей не дали в итоге получить диплом, но она бы его получила. Ей читали те же люди, что и мне, у нее теоретическая подготовка была, она прекрасно знала, что делает. Но потом пошли разговоры: ой, я не знала, то-сё… Зачем это лукавство?

Но вот она пришла в храм. Она ведь не сразу пришла в храм Христа Спасителя. Она сперва пришла в Елоховский собор в Москве. И там они сплясали. Их вывели и попросили больше не возвращаться. Им даже не накостыляли. Просто вывели как дураков: идите, мол. Они, кстати, очень расстроились, что их за дураков приняли. Представьте себе: люди готовились, камеры взяли, а тут их просто вывели и всё.

Так вот, к вопросу о личном: я в Елоховке крестился. Понял, что мне это надо, уже будучи взрослым, принял решение и крестился. Храм этот для меня особое значение имеет. А туда приходят эти бабы, пляшут, матерятся. И мне говорят: они художники, терпите. И я терпел. Достаточно долго. А теперь, когда им ответочка прилетела, они визжат «Как же так?». Я поэтому в разговоре там с ними (в Сахаровском центре) задал вопрос: «Ребята, вы хотели гражданское общество? Вы апеллировали к гражданскому обществу? Вы имеете именно то, чего хотели».

Но они привыкли играть в жертв. Они привыкли, что они элита, аристократия крови и духа, а темный, тупой, злой, рабский народ должен молчать и слушать. А если им пытаются возражать – то это тупые варвары, боевики. Ну, докажите, что я боевик.

Я не прячусь, я готов нести юридическую ответственность. Если они хотят пообщаться на научном уровне – я и пообщаться могу, мне хватит квалификации, чтобы пообщаться с ними.
— Вопрос, хватит ли им?
Поверьте, хватит. В нашем институте философии, например, есть люди, вполне конкретные, с учеными степенями всякими, с регалиями, которых куда больше, чем у меня. Они сидели и говорили мне, вот так, как мы с вами сейчас говорим, что «Пусси Райот» — это искусство, это акционизм. И очень убедительно это доказывали. Так что не нужно думать, что они не готовы. Они готовы, их много, и образованы они нехило. Другой вопрос, что раньше они были единственными, это интеллектуальное поле они объявили своим: «Это наша вотчина, а всех остальных мы объявляем тупыми тварями». Попробуйте теперь со мной.
— Очень привлекло то, как вы строите разговор. Эти люди не привыкли говорить с кем-то, а тут вдруг ответ, вполне интеллигентный. Они пытались выставить вас как нечто грозное, неотёсанное, но теперь и не знают, что делать с вами.
- Я думаю, меня будут давить по-тихому, на открытый диалог сейчас со мной вряд ли кто-то пойдет. Не потому, что я такой крутой, а потому что они к такому диалогу пока не готовы.

У нас во всем обществе клишированное мышление. У одних модель поведения по отношению к любого рода ситуациям такая: они элита, кругом варвары, и за рамками этой модели им трудно воспринимать что-то. С другой стороны все то же самое: мы правы, за нами Россия, бей козлов, мы победим, кругом творится иудо-массонский заговор и все такое прочее. Это тоже клишированное мышление, поэтому я и не встаю ни под какие флаги.

Кстати, к вопросу тоже о флагах, клишированном мышлении и группах: я закончил 57-ю школу, ту самую. Людей, которые в этой истории замешаны, я помню. (Смеется) А в этой школе, как раз, они растят свою молодую поросль. Это их питомник, Итон.
— В одном из интервью вы сказали, что написали икону, которую хотели бы передать на Донбасс. Это действительно так?
- Икону я не писал, икона мозаичная. Это не на злобу дня сделано. Еще когда только началась война, я начал класть икону. Она набрана из мелких кусочков, такую икону нельзя набрать за неделю, она набиралась несколько месяцев.

Почему я ее делал? Я не воин, а философ. В руки оружие я не брал и брать не буду. А вот помочь людям хочу — даже не тем, кто воюет. Те, кто воюет, им от меня помощи не нужно, они сами себе помогут. Я хочу помочь людям, которые живут на войне.

По репортажам я вижу, что люди живут на войне. Я это представить себе не могу. Ну, у меня только от бабки остались рассказы, как бомбили Москву (на Чистых прудах она жила), как они голодали, как зажигательные бомбы падали, а они их в ящик с песком бросали.

Там тоже, кстати, поколение было — железные люди, не как сейчас. Мы все — так, карлики, на плечах гигантов стоящие. Я вот представляю: рядом со мной падает зажигательная бомба. Да я убегу сразу же! А бабуля говорит: «Да чего страшного? Её щипцами хватаешь и в ящик с песком». Ну, нормально вообще? Люди вообще из другого материала были сделаны. Ну ладно, это всё деды воевали, а от нас даже войны не требуется…

Короче, я сделал эту икону и искал способ как-то передать. Но, понимаете, у меня же там никого нет — ни знакомых, никого. Плюс, я заведомо не хотел иметь дело с людьми в военной форме. Вообще, я хотел бы иметь дело с Церковью, потому что она вне этой истории находится. И как-то через священников я бы хотел поехать и лично передать икону. Мне важно, чтобы я увидел своими глазами, что она стоит в храме… Плюс, честно хочу сказать, я хочу своими глазами это всё увидеть.

Еще у меня есть такой проект с группой товарищей. Начинался он как реставраторский, чтобы привлечь внимание к культуре. Бывают храмы от старости разрушившиеся еще в советское время. Руины, деревца растут.
— Забытые…
- Нет, рядом деревни, люди живут. Там бумажные иконочки, свечки-огарочки стоят. Ну, видно, там бабули ходят, или не бабули… Кругом шприцы пустые валяются. Как это бывает, провинция… И мы в такой храм приходим, на месте грунтуем стену и пишем фреску. Можем аэрозольными красками написать. Я к тому, что баллончик — я не только могу гадить им, я могу и конструктивное что-то делать. Например, Ростов Великий. Этим летом мы ездили с таким проектом в храм, который находится в километре от Ростова. Фотографии есть, можете посмотреть в интернете. И если есть возможность что-то подобное сделать там, в регионе — я готов.

Но и просто хочу своими глазами увидеть. Я не оператор, не знаю, как там это все делается, но у меня такое ощущение, что к нам приходит всё немножко таким целлулоидным. Даже по телевизору смотришь кадры… Вот сырье, мясо, на мобильный телефон записанное, — в эмоциональном плане оно дает очень много. А то выглаженное, что показывают по тв, даже если они какие-то слова правильные говорят, — все равно ощущение чего-то пластикового, не настоящего, такая войнушка.
— Завершающий вопрос. Что вы могли бы дать людям из Донбасса, какой опыт?
- Я хочу людям помочь, так, как считаю это возможным. С другой стороны, я хочу иметь свое представление о том, что там происходит. Я все время смотрел на это чужими глазами, через экран компьютера. Я хотел бы, пользуясь случаем, передать икону, что-то нарисовать, что-то сфотографировать — в жанре искусства, а не агитации.

А потом, знаете, у меня есть учитель, очень крутой мужик, художник Сергей Александрович Гавриляченко. Он преподает в Суриковском институте рисунок. Я помню, как он рассказывал про художников-латиноамериканцев. Они приезжали к нам в советское время. Он рассказывал, что они приезжали и, ничего не умея, делали очень крутые вещи. Это было очень заметно на фоне позднего Советского Союза, где никто по-настоящему с войной не сталкивался, но про войну при этом все рисовали. Тогда в Суриковский институт художники поступали после училищ и были профессионалами очень высокого класса. Хоть и студенты, но они были уже очень хорошие художники. При этом, по выразительности их холсты уступали какому-то студенту из Латинской Америки, который писал свою войну, и писал её круто, потому что он ее видел, потому что он там жил, потому что это было его явью. В общем, я хочу вот эту явь. Хочу быть свидетелем.

Тем более, есть же этот аргумент, который так любят бросать в лицо люди с одного дивана на другой: ты на войне был? — не был, тогда молчи. Оружие в руки брать не буду, а как свидетель видеть это считаю необходимым.

Делай что должен и будь что будет

Видезапись РЕН ТВ из музея Сахарова





Подготовила Марина Третьякова / Фото: Игорь Старков / Москва, 02 октября 2016