Дневник Донецкой девочки
Символ потерянной веры

Что такое патриотизм, где его начало,
может ли он закончиться?

Я любила Украину (как государство), или мне сказали, что я её люблю?
Что такое была моя страна, кем была для нее я?

Она не была идеальной, как не может быть идеальным любой земной человек, но она была родной.

Родным было не правительство, не пафосные депутаты с их выдуманными законами, и даже не желто-голубой флаг, и не Тарас Шевченко с его «заповітом», а именно земля — терриконы, степи, Кальмиус, Нижняя Крынка, карпатские леса и горы, Днепр, Ай-Петри, Аю-Даг, Черное и Азовское моря. И конечно люди, среди которых я была. Я до сих пор с любовью вспоминаю и Львов, и Закарпатье, где довелось побывать, и людей, которые со мной общались. Но что-то очень важное оборвалось. Связь, кровная связь потеряна. Остались места и люди, с которыми меня связывает общее прошлое, только и всего.

Сейчас я не уверена, есть ли у меня Родина, та самая, с большой буквы. Я скажу наверняка, что у меня есть Донбасс, это единственная земля, которую мое сердце не предаст. А большой Родины больше нет. Она меня позабыла, отгородилась от меня, наши пути разошлись окончательно.

Когда началось это отмирание моего патриотизма?
И был ли он во мне изначально?..
Я помню как год назад стала свидетелем очередной стычки донецких митингующих с горсткой «жовто-блакитних» оппонентов.

Эта встреча изумила меня. Малочисленный пикет собрался под стенами центрального донецкого храма. Эти люди знали, что пророссийское шествие обязательно пройдет мимо них, потому что храм находился на улице Артема, напротив было здание ОГА — излюбленная тропа манифестантов.

И тем не менее они вышли на этот пикет. Их окружило несколько тысяч дончан, решившихся менять своё будущее.

Окруженные сжались в кучку, одна женщина с каким-то тоскливым взглядом держала в руках портрет Кобзаря, будто последнего доказательства существования украинской идеи... В них плевали, бросали яйца, их пинали, их обзывали; они по возможности отвечали подобным. Милиции с трудом удалось вытащить их из разгоряченной толпы и отвести в безопасное место.

И всё это идеологическое негодование произошло под стенами храма, святого места, и люди не стесняясь крестов, возвышающихся над ними, демонстрировали свою ненависть друг к другу.
Эта ненависть ведь чем-то была рождена. Ей было дано начало давно, а сейчас она вышла наружу, - честно и откровенно, не скрываясь ни от фотоаппаратов, ни от бога.

Народ схлестнулся за свое желание жить по своей вере, каждый — по своей особенной. Все эти наименования — проукраинские, пророссийские, - было лишь маркером, способом назвать ту или иную сторону, потому что разница между этими коллективами людей намного глубинней. Обе стороны видели свою главную суть, не просто же так люди шли на улицу, шли и шли, и даже были готовы умереть за свою суть (они сами мне в этом признавались).

Гадкое и гнусное соединялось с прекрасным и высоким в одном мгновении. Это было похоже на большой взрыв, давший начало нашей планете.

Когда всё успокоилось, толпа митингующих разбрелась по улице. Я уже собиралась уходить, как вдруг заметила в мусорном баке украинский флаг. Как он там оказался? Его отобрали у идейных оппонентов и демонстративно выкинули? Или его выбросил человек, который вдруг осознал, что его патриотизм закончился, и смысла в этих двух цветах для него больше нет? Я не видела, я не знаю.
Флаг лежал в урне, сверху его уже забросали пустыми пачками из-под сигарет и прочим мусором, несколько не затушенных бычков дымились в его складках.
Я смотрела на этот флаг, погребенный в мусоре, и только одна мысль пульсировала в моей голове: так нельзя же. Это всё таки не просто тряпка, а флаг, символ государства. Кем бы мы не приходились друг другу, но вот так оставлять этот символ я не могла. Тогда был ещё март, моя земля была цела и невредима, а Украина пока ещё была в целом неплохой страной, породившей меня.

Озираясь, я вытащила флаг из урны и быстро спрятала в сумку. Только дома я достала его.

Он был местами липкий, от него противно воняло, как смердит подожженный мусорник. Я и сейчас помню эту вонь, помню эти дырки, оставленные бычками, помню его поблеклые цвета. Унылое, обескураживающее зрелище.

Так и выглядел мой умирающий патриотизм: одна в полутемной комнате с тлеющим вонючим флагом, который даже не в силах развеваться, который своим видом вызывает не злость, а жалость и стыд. "Зачем он мне?", - задавалась я вопросом.
Я постирала его, погладила, свернула в трубочку и запихала в самый дальний ящик в своем шкафу, где обычно лежат вещи, которые хранят непонятно по каким причинам и не планируют ими пользоваться.

Выбросить его я не могла, отдать кому-то — тоже, потому что мало кому он теперь был нужен. Я не могла придумать ситуации, в которой бы я развернула этот флаг на улице и рассказала историю его спасения из мусора.
* * *
Меня можно назвать предателем родины, но это предательство не по расчету. Это просто ушедшие, навсегда остывшие чувства. Те, кто переставал вдруг любить кого-то, прекрасно знают это чувство.

Я знаю, что родина за предательство имеет право наказать. Но что делать, когда родина предаёт тебя?..