Дневник Донецкой девочки


Angelus
- Очнись! Ты здесь, не Там. Продолжай жить, используй шанс.
Всё, понимаешь, у тебя новая жизнь. Наполняйся энергией,
ты живешь в красивом городе, - и живи.

...А хочешь, продолжай киснуть. И до какой жизни ты дойдешь? Можно ходить в рваных сапогах и старом пальтишке, но при этом чувствовать себя человеком. А можно забиться в угол в своём «убежище», где-нибудь в Текстильщиках, и выть по ночам. Тебе нужно выходить наружу, общаться с людьми. Иначе всё это сожрёт тебя...
Примерно так говорил мне мой друг (кажется, единственный, которого я обрела за полгода жизни в Москве), пока я сидела на лавочке на площади близ Китай-города и предавалась самобичеванию по поводу бессмысленности жизни.

Война всё же наломала дров "в моём самосознании и восприятии мира" - так бы сказали психологи на своём умном языке. Помнится, я зачем-то прошла какой-то тест в интернете, который показал, что у меня куча расстройств, от нервного тика до признаков ПТС (нервный тик у меня действительно был, какое-то время). Это здорово меня напугало, и мне стало ещё хуже.

В эти дни всё казалось бессмысленным. Не хотелось есть, пить, было стыдно и ни к чему покупать одежду. Общение с окружающими людьми приводило в раздражение - их мелочные проблемы занимали все их жизни. Будущее казалось несуществующим, настоящее — абсурдным. Думалось только о прошлом и всех его живых моментах.
В моём существовании ощущалась острая нехватка жизненности, будто я потеряла часть себя. От этого было страшно не по себе, если честно.

Вот в такой день, когда от меня не осталось ничего, кроме тусклой тени, и происходила эта «лечебная» беседа с моим другом. Я слабо возражала ему, что у меня нет сил и нужно просто подождать. Мол, время лечит. Он отвечал, что сил будет неоткуда взять, если продолжать упиваться собственной никудышностью и жить мыслью «зачем?». Он говорил очень много, что сильно утомляло меня. Разумом ведь я соглашалась с ним и полностью всё понимала. Но в душе — ничего поделать с этим не могла. Он принялся описывать картины жизни на самом её дне, - видимо, чтобы достучаться до моего безразличного ко всему взгляда. Всё это было ясно мне, но зажечься в ту же секунду я
не могла. Сил действительно не было.

Я не знала, как остановить этот разговор (который был мне нужен, на самом деле, но утомлял очень, до раздражения), и от отчаяния принялась угрюмо мечтать, что я тайно уеду обратно домой и пойду помогать ополчению. Я даже успела принять решение, что для этого побреюсь налысо, как вдруг краем глаза заметила человека, явно вознамерившегося подойти к нам. Мне показалось, что я поняла это за секунду до того, как он начал идти в нашу сторону. Он подошёл очень нетрезвой походкой и хриплым голосом попросил сигарету. Мой друг кивнул, я достала пачку из сумки и протянула ему. Он закурил и неожиданно бухнулся на корточки, так же, как сидел перед лавочкой мой друг, и его лицо и руки оказались у моих колен. Его лицо было немного опухшим, всё покрытое синяками, шишками и шрамами. В его светло-серых, затянутых красноватой дымкой глазах читалась полная безысходность и смирение с ней. Он выглядел как типичный бродяга, вечно пьяный и уяснивший своё место в жизни, днём шатающийся по паркам и стреляющий мелочь и сигареты, а по вечерам напивающийся в компании таких же бродяг.

Но бродяги не присаживаются рядом, желая выговориться. А этот человек производил именно впечатление неприкаянной души, которая хотела, чтобы с ней поговорили
и поняли.

Может быть, он почувствовал, что на этой лавочке его поймут, и потому оказался рядом, потому сел на корточки и тяжело вздохнул. Он рассказал, что служил в первой чеченской компании, - точнее, он отвечал на вопросы моего друга, отвечал короткими фразами, голосом полным горя, и всё казалось, что он берётся за голову не от похмелья, а от растерянности и удручения. Этот разговор был давно, жаль, я не помню всех его деталей. Ветерану чеченской войны оказалось немного за тридцать, хотя на вид было все сорок пять. Выглядел он очень плохо, от него разило мутным перегаром и разочарованием в жизни. Друг представил меня, сказал, что я из Донецка. Мы обменялись долгим понимающим друг друга взглядом. В его глазах я увидела такое же ощущение бессмысленности и горя, которое чувствовала в себе. Он очень тепло и честно пожелал мира моей земле, пожалел ребят, что гибнут там, - искренне и сочувственно, как только мог это сделать вернувшийся из войны человек.
И ещё он сказал что-то о братской связи.

Мы сразу стали намного понятнее друг другу. Понимание было настоящее, какое бывает иногда у мимолётных знакомых. Он жаловался на жизнь, поражался абсурдности войны, вспоминал отрывки со времён своей службы в Чечне. Удручённо качал головой.

Всем своим видом он дал мне понять — вот итог, к которому приходит потерянный, выпавший из жизни человек. Я ощущала себя именно потерянной, но я была в начале пути — в отличие от него. Передо мной на корточках с виноватым и честным взглядом сидел человек с разрушенной душой, с опустошённым однажды нутром, но не сумевший с эти справиться. Вся суть, которая скрывалась под его рассказами о себе, крылась в том самом вопросе: зачем? И за что так?

Он обронил, что у него есть дочь, она живёт где-то около Москвы и зовёт к себе. А он не может к ней поехать, потому что стыдится своего состояния. Мы его пытались убедить, что там-то, и только там он от него и сможет избавиться.

Он всё ещё курил, и его сигарета то и дело проносилась в сантиметре от моей ноги.
В какой-то момент траектория сбилась, его рука качнулась и он задел меня. Сигарета пшикнула, я почувствовала лёгкий укол в голень.

- Ой, прости, брат, я твою девчонку подбил..., - виновато выговорил он. Я смущённо рассмеялась и заверила, что всё в порядке.

Но это был удар. Очень точный, неожиданный, но своевременный. Дырка на черных колготах, которую он пропалил сигаретой, его слова «подбил», его грустный смех и смущение от собственной пьяной неловкости — всё это подвело черту всему разговору о войне и её опустошительности, о том, почему я здесь. Кто управлял рукой этого ветерана-бродяги в тот момент, - скажите, это для того, чтобы я всё поняла?

Начали прощаться, что-то пожелали друг другу. Он пожал руку моему другу, а мою руку поцеловал. Потом он повернулся и нетвёрдым шагом побрёл прочь. Не успели мы с другом переглянуться, как он пропал из виду, хотя вокруг было пусто. Испарился он так быстро, что мы задались вопросом: а был ли он на самом деле? Может, это был ангел? Может, он погиб тогда в том перевале, о котором рассказывал?
А сейчас пришёл помочь пустеющей душе...

* * *
Очнись! Ты здесь, не Там. В прежнее время я называла такие моменты ответом мира. Мир отвечает, когда ты ждешь внешней энергии для продолжения жизни.
Назовите его алкашом, ангелом, духом или павшим героем без определенного места жительства, - он передал мне послание, которое стоило мне последних колгот.

Через месяц я нашла на ступенях станции метро серебряный крестик. Он бросился мне
в глаза сразу; по инерции я подняла его, положила в сумку и с тех пор всегда ношу при себе, в кошельке. Простой крестик, гнутое колечко и надпись «Спаси и сохрани»
на обороте. В моменты, когда в кошельке не остаётся ничего, кроме этого крестика, именно он не даёт мне пасть духом.

* * *

Мир пришел ко мне, он дал мне столь ясный знак того, что он рядом, что мне
не оставалось ничего, кроме как принять его.