Дневник Донецкой девочки
Вынужденное переселение
в другую реальность


У меня есть задача - показать личное. Очень личные чувства и мысли.
Это последнее, что у меня осталось, чтобы запечатлеть и показать
нутро этой войны...
- Девочка, ты чья? (с)
В один довольно угрюмый октябрьский день мне пришлось сказать маме, что я купила билет в один конец на послезавтра, и уехать. При этом я ощущала это не иначе как пинок под зад. Возможно, весьма своевременный.

Это была самая странная поездка в моей жизни. Сначала на перроне, а потом один на один в собственном купе мне довелось общаться с украинскими добровольцами. Один из них, Юра, был совсем юный, «не стреляный» про таких говорят, такой наивный, что я сочувственно пожелала ему немедленно вернуться во Львов, откуда он приехал, и никогда больше не держать в руках автомат... До этого я провела 15 волнительных минут на блокпосту, в автобусе, который вёз меня и ещё 20 человек на рабочий вокзал в Константиновку. Кажется, это было под Марьинкой. Я сидела в самом конце автобуса, весь проход был загроможден сумками, и в первую минуту поняла: быстро выбраться возможности не будет.

Справа, над посадкой, поднималось черное облачко. Там только что упал снаряд. Блокпост закрылся, собралась пробка, все ждали, пока окончится обстрел, чтобы продолжить путь. Бойцы с блокпоста мотивировали это нашей же безопасностью. Мол, зона поражения впереди. Дети в соседних креслах спали, водитель курил, все терпеливо молчали, перещупывая паспорта. Солдаты говорили шепотом, завидев спящих детей...
Камуфляж был повсюду, даже солнце отдавало цветом хаки. И если бы не флаги на блокпостах и шевронах, разобраться, кто есть кто, было бы сложно. И там, и там — ободранные, сожженные солнцем и ветром донецких степей уставшие мужики. В очках, банданах и других штуках, - рембоподобные такие парни, с улыбкой и пожеланием счастливой дороги всем пассажирам. И каждый, каждый солдат с любого блокпоста искренне считал пассажиров, то есть нас, и меня в том числе, «своими» людьми. (Поразительно, насколько чувство гражданской солидарности, чувство землячества оказалось изуродовано).

И вот, пока мы молчим, я просто чувствую, что я «родная девочка», которую «надо защитить», как для хлопца с желто-голубым флагом, так и для пацана с шевроном в виде красного прямоугольника, осенённого синим крестом. За меня в том числе они готовы выпустить друг в друга пачку снарядов.

Суперпозиция мирного населения просто.

Загвоздка в том, что один считает меня «своей», другому же я прихожусь таковой на самом деле, и дело далеко не в симпатии, - это предопределено не мной.
***
Вынужденный переселенец в другую реальность. Сложно иначе назвать всё, что происходит. Точнее, невозможно. Здесь нет географической привязки. В центре Москвы я погибаю от снарядов так же, как погибала в центре Донецка.

Видимо, настало время для этих записей. Не осталось причин не писать, это даже необходимо - собрать в одну тетрадь обрывки воспоминаний, вытащить из головы.

Здесь не будет дат и времени, потому что времени в моём городе нет, а значит, и у меня нет. Словно часы без циферблата, стрелки стрекочут, грохочут в скорбной тишине, отмеряя расстояние между смертями.

У меня есть задача - показать личное. Очень личные чувства и мысли. Это последнее, что у меня осталось, чтобы запечатлеть и показать нутро этой войны. То нутро, которое видела живьем и которое отравило всю мою маленькую жизнь.
Контузия
На последней стадии моего пребывания в Донецке я поймала то чувство отрешённости, которое сейчас испытывают, должно быть, все дончане.

Это чувство появляется, когда ты ложишься спать с мыслью: если прилетит — значит, судьба. И засыпаешь.

Чтобы отрешённость пришла, многое нужно пережить. Например, поговорить с человеком, у которого жизнь оказалась изломана в одно мгновение. Задать вопрос матери, сын которой час назад погиб от случайной пули. Спросить у маленькой девочки, как она с годовалым братом пряталась в погребе от бомб. Все это время слушать канонаду, выстрелы, крики, намеки. И много чего еще.

Когда я, можно сказать, выбросилась в мирную жизнь, стало вдруг ясно, что отрешённость здесь не востребована; и вместе с этим чувствуешь, что хотел сказать Хемингуэй. И потому это стало моей контузией. Потому что в этой жизни отрешенность вредит, ведь ты не видишь смысла в былых проблемах, которые здесь всех по-прежнему волнуют. Ты оказываешься в диссонансе, и кому-то это даже может быть заметно...
Каждый взрыв, каждый кусок железа, с грохотом вонзившийся в тело моего города, наносит разрушение, если не телу, то сердцу.

Свет от снаряда, запущенного из Града, доходит за секунду, если вы в районе пары километров от запуска. Звук доходит чуть медленнее, за 3-4 секунды. Как гром и молния. Ещё позже — физическая энергия, ветер, классическая взрывная волна, от которой трясутся колени и дома.

Самая мощная волна, испускаемая снарядом — психологическая. Самая разрушительная, с радиусом поражения в сотни тысяч километров, от неё разрушается всё: сердца, судьбы, мечты.

Вблизи моего нового дома находится стройка. Каждый вечер, когда город замолкает, оттуда доносятся гулкие удары железа об железо. Вздрагиваю от этих звуков. Очень уж они похожи на те, которые слышно в Донецке. Странно, что разрушение и созидание имеет сходный звук.

Салют, который мне недавно довелось слышать, заставил меня пригнуться и задумчиво посмотреть под стол. Эти звуки, дарящие ночному небу цветные огни - как похожи они на плевки гаубиц в ночной тишине, от которых трясутся окна и поджилки. Когда люди заливисто смеются - не ловили ли вы себя на мысли, что такие же звуки издают надрывно плачущие женщины и дети?
Дикое ожидание
Да, это случилось. Действительно, ты живёшь в момент, который потом будут неоднократно вспоминать историки. Они так делают только с теми моментами прошлого, которые оказали влияние (или они думают, что оказали влияние) на последующий ход событий.

Ты можешь, на самом деле, словно замедлив время оглянуться вокруг и увидеть то, о чем хотели бы знать твои потомки. Ты сосуществуешь и лицезреешь то, о чем они тебя попросят рассказать. Может, они будут хотеть знать об этом только один раз в году, и только потому, что это такой праздник, - не в этом дело.

Из-за этой мысли я стала пристальней наблюдать за людьми. Пытаться обобщить их поступки, дистанциироваться и взглянуть на них, как на нечто целое.

Люди, в своей массе, способны на странные реакции. В момент стрессовой ситуации они могут решиться на нечто ненужное, причем во многом из-за стадного инстинкта. Иначе у меня нет объяснения, почему в предвоенном ДО самые большие очереди выстраивались в магазин "Адидас", чей собственник устроил тотальное "раздаривание" товаров за копейки, чтобы избавиться от всего, что связывало его магазины с этим городом.
Но эти очереди стояли туда, а люди словно тренировались выстаивать по нескольку часов за закрытыми дверями в ожидании неизвестного. "Будет ли мой размер? Футболки наверное разгребли...", - думали они, вздыхая в усталой нетерпеливости.

В это же самое время в Славянске люди тоже стояли в огромных очередях. Только за хлебом. И здесь ожидание было самым заинтересованным. Самым стойким. Самым диким.

В таком диком ожидании люди стоят только за едой и водой. Потому что это не только важнейшие инстинкты, это ещё и последнее предупреждение: если у тебя закончилась еда и деньги на неё, значит, наступили действительно трудные времена.

Пока ты в состоянии купить себе полбуханки хлеба и пачку макарон, - пока ты в состоянии добывать пищу, то все не так плохо.

И в очереди за продуктами, которые, не выходя из грузовиков, бесплатно раздают сочувствющие люди, стоят те, у кого не осталось ничего, кроме одной возможности: признать, что у них ничего нет и они не в состоянии это изменить.

Переходным периодом в этом плане были очереди в банки. Люди там ругались и обзывали друг друга. Они часами ждали, при этом даже не имея надежды что-то получить. Но стояли, в диком ожидании, потому что, если не достоят - значит, они выстроятся в разочарованную очередь за бесплатной едой. Здесь уже бьются, подчас в буквальном смысле добывая себе еду.
Посттравматическая синестезия
Только что я листала каналы по телевизору, и в череде кадров мелькнул фрагмент новостей. На экране были дети в белых рубашках, стоящие на пороге школы. Ни ДК, ни музыкальная школа, ни порог чьего-то дома, как могло показаться мельком. Это было типичное школьное крыльцо, оно пахнет мелом и детским миром.

Я ни о чем не думала, но при виде этой картинки мелкая судорога прошла по груди и дышать стало на секунду трудно. Это было нечто, сравнимое с физическим проявлением печали или тревоги.

Ровно на таком же типичном школьном крыльце я стояла всего месяц и неделю назад. На площадке царила смутная радость и скрытое смятение. Это был первый звонок в Донецке. Первого октября. Я пошла в школу, в котором проходила два года назад практику. В самом центре города.

Толпа школьников несмело собиралась у входа. С ними были родители. Они воплощали робость и отчаянность в едином лице. Они радовались, усиленно радовались празднику, а потом, в разговоре, вдруг на мгновение поджимали губы и задумывались о чем-то...
Все были нарядно одеты, несли цветы, а дети, - о, дети бежали друг другу навстречу, наконец-то обнимая школьных друзей. Они предвкушали начало учебного года со всеми его радостями и уроками. Они предвкушали возвращение в свою школьную жизнь.

И все это выглядело так, словно сделано вопреки. С полным пониманием, зачем. Вообще, наши люди теперь во многих "зачем" и "почему" наконец поняли ответы.

С каждым щелчком моего фотоаппарата над этим местом сгущалась канонада. Она становилась все громче и протяжнее. Заплакал чей-то трёхгодовалый братишка.

Эта канонада пугала меня до жути. Не давала разрешения поверить в возможность происходящего.

Праздник прошел в актовом зале. Все прошло довольно мило, кто-то всплакнул, было море цветов, а учителя улыбались так, как они это делают только на первое сентября.
А через час все узнали о последствиях этой канонады.

Упал. Снаряд. В такой же школе, у которой такое же типичное крыльцо, которое сегодня так же покрылось нарядными школьниками. Только делая первый шаг в свою школу, в своей первый детский макет жизни, они испытывали дикое чувство страха за свою жизнь.
И первое, что они увидели в школе, был подвал.
Запах детства
Знаете, чем пахнет Донбасс? Он пахнет трудом, он пахнет риском, он пахнет углем и железом. Это прожженный, грубый, родной воздух.

Тяжелые профессии, обогащающие край - в последние годы их сделали низкосортными. Один иностранный журналист, побывав в Донецке еще в мирное время, написал любопытные строки со следующим смыслом: наши шахтеры должны бы чувствовать себя героями, выполняя столь опасную и важную работу, но вместо этого они бухают, чувствуя собственную ненужность.

Их заставили это почувствовать, назвав быдлом, обсмеяв присущую рабочему люду неграмотность и любовь к бытовым радостям.

А сейчас не смешно. Потому что эти люди привыкли жить, совершая каждый день нечто такое, что нам кажется подвигом. В бой - как в забой, - отрешенно, привычно здороваясь со смертью.

И с траурными ободками вокруг глаз, оставшимися от угольной пыли, словно сувенир из мирной жизни. Они идут туда, в пекло - потому что невозможно не идти.

Здесь все — родная стихия. Шахтеры каждый день спускались в утробу земли, - в наших шахтах это настоящий адреналин, потому что каждый месяц случались взрывы от скопления метана (потому что вентиляция хреново работает), случались обвалы и другие смертельные происшествия. А ведь еще есть металлурги - они каждый день проводили в пекле, на вытянутую руку от раскаленного металла.

Непреклонная мощь. Сжатый кулак в момент обиды за дом — у этих мужчин он крепок и справедлив. И это передавалось вокруг, по всей земле, это чувство вросло в нас с корнями, это наша черта. И потому не до смеха будет тем, кто раньше глумился над этими людьми, не замечая их внутренней силы.