Дневник Донецкой девочки


Бабушка Римма
Я не знаю, почему я так часто думаю о ней. Она не моя бабушка, просто мы жили по соседству пару лет. Она была, что называется, старожилом дома, в котором я снимала квартиру. Жила она на первом этаже, в полном одиночестве, знала всех соседей по подъезду и двору. На улице она появлялась непременно в светлом платочке, под который всегда были аккуратно убраны её белые волосы, в тёмной кофте и длинной юбочке. Жизнь её была такая же простая, как у тысяч других донецких бабушек: она любила прогуляться по двору и посидеть на лавочке в тёплое время года, развлечением для неё был поход в магазин. А ещё она кормила всех наших подъездных котов — серого, чёрного и рыжего. Вообще-то это были дворовые коты, но бабушка Римма ухаживала за ними, как за родными, зимой стелила им подстилки в подъезде, чтобы они там грелись, регулярно наполняла их мисочки едой.

Как сейчас помню её добрейшие глаза, они просто искрились благодушием. Лёгенькая, маленькая, всегда с улыбкой она встречала меня у подъезда, и обращалась ко мне не иначе как «зіронька моя».

Однажды я подглядела с балкона, как один мужчина (видимо, давний знакомый) угощал бабушку Римму черешнями. У него было целое ведро этих спелых красных ягод, она взяла попробовать пару штук и восхитилась, какие они сладкие. Мужчина сказал ей принести миску, чтобы он смог отсыпать немного ей. Она обрадовалась как ребёнок, бросилась скорей за посудой, а когда вернулась, то принялась его благодарить, и пока он доверху заполнял миску, она всё подпрыгивала от радости и нетерпения. Было в этой радости что-то детское, наивное и абсолютно искреннее.

Я съехала оттуда год назад, после того, как в городе начали раздаваться первые взрывы. Впрочем, съехала я не из-за взрывов, а потому что разъехались мои подруги, с которыми мы вместе снимали квартиру, и мне пришлось искать жилье попроще и поменьше.
Я оставила бабушке Римме свой номер телефона на случай, если понадобится помощь,
а она, - она пожелала мне быть счастливой.

Прошло лето, за ним осень, я уехала в Москву. На новогодние праздники я вернулась домой. Гуляя по притихшим и пустым улицам города, я вдруг непременно захотела проведать её, а заодно и весь двор с котами, так полюбившийся мне. С пустыми руками идти не хотелось, тем более, было очевидно, что продуктами она вряд ли хорошо обеспечена. И в мирное время её жизнь была достаточно скромной, жила она на маленькую пенсию и только. Дети мало ей помогали, где они жили — я не знаю, явно
не в Донецке. Но и принести бабушке Римме обычный пакет с 'гуманитаркой' я не могла. Тяжело вручать такие наборы продуктов, тяжело их принимать.
Сложный вопрос - это продуктовое подаяние. Для меня гуманитарка всегда будет свидетельством отчаянно бедственного положения человека, символом вынужденного паритета голода и чувства собственного достоинства.
Бабушка Римма за это время явно не раз получала гуманитарку, и мне хотелось не просто ей помочь, а порадовать, даже побаловать, тем более, что был канун Нового года. Вместе с тем, за прошедшие на тот момент полгода простая еда среди массы донетчан уже тоже стала считаться хорошим «подарком». Стыдно мне было и за то, что это будет одноразовая акция, ведь я потом уеду и вряд ли в скорости её навещу. Оправдывала я себя только тем, что у неё есть мои контакты, а уж связать её с волонтерской организацией я всегда смогу. Главное — чтобы она сама захотела. Мне всегда казалось, что такая помощь не должна приходить без спросу.

В итоге я соорудила гуманитарный набор под видом подарочного: в красивом пакете лежали вкусный чай, хорошие конфеты, шоколад, пачка сока, - а на дне таились хлеб, банка кабачковой икры, пачка риса и палка копчёной колбасы. Я хотела купить побольше всего, но потратила все деньги, что были у меня с собой, а к тому же ассортимент донецких магазинов в те дни тоже стал довольно «гуманитарным» - простые продукты, самые дешёвые производители. О ценах вообще промолчу,
тут уж ясно всё.

И вот, я в любимом дворе, у знакомого подъезда. Темные окна моей бывшей квартиры. Котов не видно, хотя мисочки стоят на привычном месте. В них даже лежали остатки какой-то еды, что выглядело в общем-то обнадеживающе. Я нерешительно позвонила в дверь её квартиры. Бабушка Римма долго не открывала. Я представляла, как медленно она поднимается со старенького своего диванчика, накидывает кофту и потихоньку идёт к двери. Потом я испугалась, что с ней что-то случилось. Ещё она могла уехать, хотя в этом районе города снаряды ни разу ещё не приземлялись и в целом тут было безопасно. Наконец дверь отворилась и передо мной появилась удивлённая бабушка Римма.

- Зіронька, - обрадованно выдохнула она. Её лицо осунулось, волосы стали совсем тусклые, а взгляд тоскливым.

- Вот, решила проведать вас, - смущенно сказала я. - Как вы тут?

- Ой, зірочка моя, да я-то хорошо!

Я протянула ей пакет:
- Это вам к празднику. Остались же у вас тут приятельницы? Будет угощение.
Тут сладости, чай очень вкусный...

- Зачем же, деточка! - засуетилась она. Но глаза её заблестели, почти как тогда, прошлым летом, когда она неожиданно получила черешневый гостинец. - Не надо было... Спасибо, спасибо! Мне же, вот, Ахметов конфеты подарил! И открытку с поздравлением. Смотри, - бабушка Римма бросилась в гостиную, взяла со стола пакет и очень аккуратно достала коробку конфет и открытку.

Такие конфеты входили в новогодний набор гуманитарной помощи от фонда Рината Ахметова, бонусом к стандартной тушёнке, килограмму сахара, крупам, маслу и прочему, что обычно входит в эти наборы. Открытки во всех наборах были одинаковые, курсивом там было написано:
«Мира родному Донбассу! Мира нашей земле! С любовью, Р. Ахметов».

Потом бабушка Римма плакала и рассказывала, как ей живётся в последнее время.
Дети так и не приезжают; стреляют сильно, страшно очень, но ничего, под её квартирой погреб, она расчистила вход и если что — спрячется там; еда пока есть; болезни, привычные старости, одолевают всё больше, а с лекарствами нынче туго, как и с деньгами; одна её знакомая недавно дала ей целых 200 гривен на лекарства, просто
так, ведь бабушка Римма даже не просила, просто посетовала, что пенсию не платят,
а лечиться надо. «Я молюсь за неё, теперь и за тебя буду. Спасибо, что помните меня, помогаете», - утирала она слёзы.

Она начала вспоминать мирное время, вспомнила, как громко пели мы с подругами в квартире, так что даже на улице было слышно, а ей всё нравилось слушать. Я спросила о котах, она сказала, что давно не видела рыжего.

Жаль было уходить, но нужно было спешить на автобус. На прощание я пожелала ей здоровья и сказала, что у неё добрые глаза.
- Ну! - махнула она рукой. - Меня тут многие ругают, бандеровкой обзывают. А что я? Я в селе родилась и выросла, а в молодости уже сюда приехала - и всю жизнь тут прожила.
Как-то бабушка Римма рассказывала мне, что она родом из маленького села где-то под Черниговом. Но она всегда говорила, что донецкую свою жизнь ни на какую другую не променяет, что здесь её дом.
- Некуда мне ехать. Тут моя жизнь прошла. Пусть говорят, что хотят...
А я, знаешь, я молюсь за них всё равно. За всех молюсь.
Уже открыв дверь я вдруг вернулась и крепко обняла её. Давно ли её обнимал кто-нибудь? Когда в последний раз ей говорили, что её глаза прекрасны? Она расцвела при моих словах моментально. Это был мой «бонус» к гуманитарно-подарочному набору.
Думаю, самый ей необходимый.