Дневник Донецкой девочки


Счастье-2014
Самым счастливым периодом последних лет я упорно считаю лето прошлого года. Да, война в моем городе тогда уже была в разгаре. Но именно тем летом моя маленькая жизнь была наполнена до краёв, я наслаждалась своим скромным бытом ежеминутно. Конечно, тогда ещё у меня не было понимания, что это самые крайние мирные деньки в ближайшей перспективе. Да и мирными они были только потому, что войны и ее смертоносных свидетельств почти не было лишь в моей части города. Просто тогда еще верилось, что война - процесс обратимый и может так быстро остановиться. На полпути к моему району. Но отчего-то спешилось прожить каждую ночь, каждый день, каждое утро в радость. Я открывала окна нараспашку и включала погромче вальсы Шостаковича, - чтобы было слышно прохожим, чтобы они улыбнулись. Я ходила в кофейни, с душой общалась с продавщицами, рассказывала последние новости бабушкам у моего подъезда и была их внимательным слушателем.

Как раз тогда я стала жить одна в новой квартире. Смеясь, рассказывала друзьям о переезде: предыдущее моё жилище было в пяти минутах от захваченной на тот момент ОГА. Там каждый день ждали то ли штурма, то ли обстрела. Однажды ночью там взорвали машину, а ещё как-то обстреляли здание из гранатомёта.
До этого я часто ходила к баррикадам поздно ночью, просто чтобы пройтись и увидеть людей, которые там почти поселились. Невозможно было бояться этих мальчишек с битами. Иногда они советовали мне уйти. А потом, в разговоре, они вдруг понимали, что мне нечего бояться среди них, потому что здесь происходят единомышленные вещи. Они были последними, кстати, кого с тех пор в Донецке мне удавалось убеждать, что я тоже не представляю опасности. Тогда началась эта истерика подозрений, что вокруг все шпионят и разведывают.

Потом баррикады убрали, там стало спокойнее, а я переехала в квартиру возле бывшей СБУ. Не специально, конечно, просто я нашла квартиру по знакомству, так что выбирать и не приходилось. В СБУ базировались уже настоящие ополченцы, ребята посерьёзней. Но мне не было страшно и там, кто бы что ни говорил. Все время тянуло пройти мимо их постов, взглянуть на них. Сквозь балаклавы они щурились на меня, а я рассматривала их шевроны и просила разрешения сфотографировать автомат. Оружие внушало трепет, - так часто рассматривать его вблизи было непривычно. Но именно на постах, где они находились тогда большую часть времени, они становились своими, что ли. Какими-то даже родными. Ежедневно проходя мимо них, привыкаешь к камуфляжу, к их размеренным шагам вдоль СБУ. И даже начинаешь их по-своему любить, - за то, что они издали машут тебе, когда проход закрыт, за то, что жуют на посту бананы, нежась под жарким июльским солнышком, за то, что подмигивают и зовут остаться с ними, пытаясь таким образом проявить свой грубый ополченский флирт, за то, что их девушки собираются в стайки неподалеку от блок-постов и с тормозками в руках трепетно ждут, чтобы обнять и накормить своих мужчин.
На всём происходящем в то время стоял эдакий налёт непосредственности, который, впрочем, со временем
быстро стёрся.

Больший страх вызывали другие, - они были без балаклав и недоверчиво крутили в руках моё редакционное удостоверение. Один из таких так старался посеять во мне ужас, проверяя, "своя" ли я, что умудрился найти поблизости флаг Украины и остервенело его растоптал, демонстративно призывая снять все на камеру. Это сейчас я иронизирую, а тогда я из-за этого несколько месяцев отчаянно убеждалась, нет ли за мной слежки. Хотя и вины-то за мной не было, была всеобщая истерика, что вокруг одни предатели.


Случались и правда потрясающие вещи. Однажды я шла в магазин, и, засмотревшись в сторону, едва не вступила в какую-то грязь. Это была какая-то бурая жижа, я задела ее самым краем ботинка. "Что это могли здесь разлить, наверное, какую-нибудь банку с вареньем. Тормозки, видно, таскали", - мимоходом подумала я. Вечером я вспомнила, что накануне в моем районе раздался очень уж громкий взрыв, который не повлек за собой уже привычную волну сообщений в FB. Это показалось мне странным. Пошутив, что народ уже привык к обстрелам, я открыла вечерние сводки. Выяснилось, что взрыв был как раз возле СБУ. Сработало взрывное устройство, как писали, с дистанционным управлением. Мимо проходил отряд ополченцев, и сработавшая мина убила одного, кажется, и нескольких ранила. Смутно и не сразу я поняла, что та бурая жижа, в которой я измазала свой ботинок, была на самом деле кровью какого-то ополченца.
Возможно, убитого... Нет, меня не стошнило от этой догадки, и плакать навзрыд я
не стала. Просто кровная связь с этими людьми для меня стала еще очевиднее.
*
Таких моментов было предостаточно, и наверное, это их фон придавал спокойным моментам бешеный темп неимоверного счастья, - тем моментам, от которых в мирной жизни, которая не знает войны, тянет скукой и тишиной. Всё тогда было противоречиво, но мы как-то умудрялись объединять и разочарование, и страх, и радость, и доброту в жизни. Обычные вечера стали ярче и прекрасней просто потому, что увеличилась вероятность того, что они последние. Неожиданная встреча с давними знакомыми действительно вызывала искреннюю радость и настоящие вопросы. Каждый день наполнялся не то, что смыслом, - он наполнялся отрешённостью: хотелось жить каждую минуту, и было всё равно, что случится в следующую.
*

Центром вселенной для меня тем летом был ночной балкон, где я поглощала прифронтовую жизнь в течение двух месяцев. Я называла этот балкон верандой, потому что жила на первом этаже. На веранде было пять невероятно больших окон, очень грязных поначалу. Помню, мы с мамой потратили целый день, чтобы отмыть их. Мыть их было обязательно, потому что я люблю чистые окна, сквозь которые так по-особенному льется утренний свет. На веранде моей были лишь белые стены, на полу лежал старый красный ковёр, мебели же не было вовсе. Там и происходило мое знакомство, а потом и сожительство с грохотом войны. Сидя на полу при свечах, я коротала вечера, исписывая дневник или наблюдая за дурацкими играми моего кота
с мошкарой. Это происходило под регулярные взрывы, эхом отдающиеся во дворах и звоном - в моих прекрасных чистых окнах. Они уже дрожали и дребезжали ежедневно,
и с каждым вечером всё сильнее.


- Гхах! - утробно раздавалось откуда-то с севера.
- Ттдзинь, - вдогонку отзывались окна.
- Гаубица, - автоматически отмечала я про себя.
- Бах-бах-бах-бах-бах-бах..., - взрывов много, почти минуту они не смолкают, и льются из орудий снаряды часто, так что звуки сливаются друг с другом,
а веранда наполняется жалобным звяканьем стекла.
- А вот это, скорей всего, Град, - думала я.



Как-то я всю ночь смотрела ролики на Ютубе, на которых Грады, Смерчи и Торнадо производят залпы. Делала я это специально, чтобы потом узнавать их по звуку. Зачем мне нужно было знать, что именно стреляет в мою сторону, - сейчас я не знаю. Просто что еще было делать?

Взрывы превращались в гул, как сливаются вдалеке колокольные перезвоны. По-сути, канонада и была набатом, она вещала, что в том месте, откуда она "звонит", прямо сейчас кто-то гибнет. Вот в эту секунду, с каждым ударом - капает кровь, разрываются тела, останавливаются сердца. Каждый обстрел звучал траурным колоколом, как поминальный сигнал, от которого хотелось склонить голову и замолчать навзрыд.
Бах - смерть. Бах-бах - смерть, смерть, смерть.
Кошмарная пародия на пульс: с каждым ударом город вздрагивает,
но вместо жизни этот пульс означает смерть.
*
Вокруг моего дома росли деревья, так что зарниц от взрывов и залпов я не видела.
Только слушала всё, сидя на чудесном старом ковре и наблюдая, как танцует от сквозняка огонь свечи. Мой кот либо спал рядом, либо гонялся за мошками, но он никогда не пугался этих звуков. И я не боялась вместе с ним.

Но бывали и тихие вечера. Тишина была оглушительной, и в ней всегда присутствовало ожидание очередного звука. И война становилась совсем эфемерной, будто несуществующей в принципе. Но возможность неожиданного "прилета" всё равно висела в воздухе, как дамоклов меч, - это был тот дух войны, который не изживается тишиной.


После десяти часов начинался комендантский час, свет на улицах города тушили, и двор за окном тонул в кромешной темноте. Впрочем, всё равно мне приходилось закрывать жалюзи, потому что бытовала уверенность, что так безопасней, мол, артиллерия может нацелиться на свет в твоём окошке — и привет. Тогда ещё мне слабо в это верилось,
но подводить соседей всё же не хотелось.


*
Первые месяцы город ещё подавал звуки мирной жизни. Гудел ДМЗ, бомжи гремели пустыми банками в контейнерах, шуршал в положенное время заводской поезд, студенты пели под гитару песни.
Но постепенно Донецк начал становиться молчаливее по ночам, и всё чаще город погружался в угрюмое бурчание канонады и бронетехники, которая ее и производила на свет. Сигналил завод, - грудной тоскливый звук оповещал о начале комендантского часа. Так совпало: на заводе всегда смена заканчивалась в десять вечера. Но от ассоциации невозможно было отделаться.

Остатки гудка обычно тонули в торжественном небесном взрыве. Вещает война, ночь - её время. (Так было поначалу, сейчас уже нет. Сейчас она там круглосуточно.) Один взрыв, второй, третий. В конце концов, эти звуки едва ли можно отличить от грома во время грозы. Человек доказал природе, что он тоже может быть громовержцем. Прошёл уже почти год с тех пор, как я жила вблизи канонады, но шум грозы всё ещё сжимает мне сердце, удары дождевого грома все еще заставляют уходить вглубь комнаты. "Они так похожи", - всё, что я могу говорить во время грозы.

И это странно, ведь в те вечера далёкая канонада так сильно не пугала, она почти сразу приелась, как стук часов в комнате. Хотя её присутствие, однозначно, чувствовалось.

*
Я хорошо помню тот день и вздох, с которым я решилась наклеить на стёкла кресты.
Те самые, широким скотчем из угла в угол, вдоль и поперёк, - чтобы окна не треснули
от взрывной волны. Скотч был прозрачный, но всё равно бросался в глаза.

Эти кресты были значительны для меня. Это был последний рубеж, знак того, что война уже под моими окнами, а не где-то там, за горизонтом. Таким вот размашистым жестом мы ставили крест на своей личной мирной жизни.

С тех пор каждое моё утро, едва я открывала глаза, начиналось с напоминания, что в городе присутствует война. До этого об этом напоминали только фронтовые сводки
в новостях и отрывистые канонады, но в остальное время ещё можно было жить нормальной жизнью. Город буквально тонул в войне, покрывая свидетельствами новой реальности все больше осязаемого пространства. Сначала мы жили новостями о том, что у нас идет война. Потом об этом стали говорить звуки. А теперь я смотрела на жизнь сквозь морщинистые складки скотча на окнах. Войны стало еще больше в моем мире...

*
Смерти нет, потому что она и так повсюду, она следит за тобой, ты уже почти её. Зачем же тратить себя на страх, если в жизни всё имеет окончание, - и какая разница, по сути,
в какой именно момент...

Примерно так думаешь ты, ворочаясь с боку на бок в кровати, и прикидывая, как лучше будет «если что» (если влетит снаряд, то есть) - лицом к окну или спиной. В итоге решаешь, что лучше спиной, отворачиваешься к стене, поправляешь подушку и нервно глотаешь слюну при особо громком звуке:

«Сейчас в моей комнате, именно в этих четырёх стенах, очень чисто и тихо. Вещи разложены по местам, я лежу под теплым одеялом, полы вымыты и сытый кот уснул. Тихонько стрекочат часы, сонно гудит компьютер. А в эту секунду, или в следующую, через стену в мой мир ворвется кусок железа, разрушив эту ночную тишину, разбросает сложенные вещи как попало, перемещает их с кусками бетона, железом и кровью, превратит все в хлам, разрушит мою жизнь. И как знать, успею ли я осознать это».
Но уже через неделю ты ложишься спать с легкой мыслью: влетит — ну и пусть, значит, так и будет. И уже не бежишь в коридор, когда дрожат стены, а просто напряженно слушаешь, думая о другом. И в конце концов засыпаешь.

А просыпаясь, включаешь добрую песню, и пошире открываешь окно.