Моё Широкино

ОКНО В ДОНБАСС
Серия новелл о замечательных людях расстрелянного села
«Газелька сто тридцать идёт!»
Говорить о прошлом этого села можно очень много. Но каждый раз это прошлое натыкается на развалины настоящего. Пришло время пытаться рассказать об этом..
Весной четырнадцатого года наш район был одним из «рассадников сепаратизма». По крайней мере, по мнению «ТСН» (а воны брэхать нэ будуть). Затем пришли высокоидейные нацисты из «Азова» и веселые бандюки-садисты из «Днепра».
Лето было оккупационным. О злодеяниях выродков из добробатов – разговор отдельный и выходящий за рамки нашей темы. Но когда в конце августа пришли наши – народ встречал их с огромным воодушевлением.

Показателен один эпизод. Тикая из Новоазовска, вызволители типа заминировали мост через речку Грузкой Еланчик, впопыхах разложив на нем противотанковые мины. Наши еще не подошли, а местные мужики, чтобы пацаны, не дай бог, не подорвались, повыкидали мины в реку. Потом, матюкаясь от такой внезапной помощи, их долго оттуда вытаскивали саперы.

О том, почему в эти дни не взяли Мариуполь, говорить тоже не буду – надоело,
да и бес/з толку. Но в результате Минска-1 Новоазовский район был разрезан на
две части. Восток и центр контролировала ДНР, а западные села, примыкающие
к Марику – Украина. Линия разграничения прошла по Широкой Балке западнее Саханки- восточнее Коминтерново. Именно там, где у немцев в сорок третьем
был промежуточный рубеж обороны.

В этом случае, с военной точки зрения занимать Широкино было бессмысленно:
с господствующих высот на западной окраине село и ведущая к нему дорога была как на ладони. На пять месяцев этот населенный пункт засел в «серой зоне»,
куда наведывались ДРГ и постреливали минометы.
Об одном из первых трагических происшествий в селе как-то рассказал один
мой друг – доктор Андрей Чернявский. Дело было осенью четырнадцатого.
- В шесть утра вызывает женщина. Кричит по телефону: у мужа огнестрельное ранение, больше ничего сказать не может, рыдает. Въезжаем в Широкино,
а там уже посадка горит. Где-то недалеко два-три джипа нациков с минометами спрятались и накидывают по селу.

Подъезжаем к месту, заглядываю через забор: лежит человек в луже крови под разорванной газовой трубой. Газ горит, воняет. Думали – труп, а он – в сознании. Только берем его на носилки, нас увидели, мины как начали бахать! Один, второй раз. Уже за домом ложится. Не знаю как, но мы вместе с носилками просто влетели
в машину, попадали кто куда успел, и «Газелька» рванула. У водителя, пока мчал оттуда, давление подскочило, кровь с носа течет. А нацики нам вдогонку продолжают насыпать…
Так вот, в этот день мы узнали, что
«Газелька» по грунтовой дороге сто тридцать идёт! – кульминация истории сопровождается
хохотом коллег.
- И не кипит! Сама, бедненькая выскочила, видно жить хотела, даже ни одного осколка в кузове!

На этой ноте Андрей прервал свой рассказ, потом от воспоминаний лицо
его немного изменилось, и он закончил его внезапно тихим голосом:
- Приехали, парень лежит, разговаривает с нами. А потом говорит:
«Пацаны, что-то холодно внутри». Через час умер.

Это была одна из первых жертв погибшего села.
Сергей Шведко / Фото автора / 15 ноября 2016