"Пять сигарет". День войны.
Охота танка. Андрей Стенин. Степень несчастья.

ОКНО В ДОНБАСС
Флешбэк Дмитрия Стешина в осаждённую Семёновку
Семеновка с ночи курилась разнообразными дымами - подожженная дворниками куча листьев, чуть прибитая холодным и яростным ливнем. Машину мы бросили на многострадальном перекрестке, во дворе бывшего кафе "Метелица", точно напротив известных всему миру букв из нержавейки: "СЛАВЯНСК".

Вместе с машиной оставался наш "одноразовый" водитель Руслан. Они тут все в последнее время стали недолговечными - день поработаешь, а утром он за тобой
не приезжает. И вообще, исчезает с радаров и из города. Видать, после наших
пресс-туров люди лишаются последних сомнений и надежд.

Наше двухнедельное отсутствие не пошло придорожному общепиту на пользу -
из стен "Метелицы", как огонь, торчали языки теплоизоляции. Вокруг валялись хвосты от мин, осколки, окровавленные клочья брезента и камуфляжа, гильзы и куски сайдинга, через которые вполне можно было отбрасывать макароны -
столько там было мелких дырочек. На фронтоне кирпичной автомойки зияла
дыра от танкового снаряда. Били практически в упор, по прямой. С такого расстояния выстрела из танка не слышно, каждый "бах" - в тебя и для тебя. Наслаждайся войной и фатумом.

Торопливо распихал по карманам две пачки сигарет - воздух без никотина здесь похож на марсианский или высокогорный. Гоняешь его взад-вперед пересохшей носоглоткой, и никакого удовольствия. Потом в бездонных штанах исчезает крошечный фонарик, редакционное удостоверение, горсть барбарысок - мощное, почти колдунское коммуникативное средство, запасной аккумулятор от камеры, ручка и блокнот. Кажется, все. Рюкзак со всем добром - от денег до документов, бросаю в багажник нашей машины. Бегу вниз по пологому склону вслед за товарищами, на ходу примечая тонкости их перемещения. Бросок через шоссе.
В ловком прыжке, упругой, разведчицкой походкой пересекаем насыпь железной дороги. С одного конца на железке наш блок-пост "тридцатка", с другого - блок "химик". Мы пока в тылу, но могут стрельнуть и свои, поэтому не нужно лишний раз торговать своей тушкой на линии огня. Так я понимаю маневр нашего сталкера.

Нас ведет Андрей Стенин. Мужество его, хитрость и осторожность выкормлена в сырых подвалах Семеновки ядовитыми миражами страха, среди волглых одеял и сморщенной прошлогодней картошки. Образ его и бородатый лик вылеплен бритьем при свечке, с тусклой золотистой крышечкой от домашней консервации вместо зеркальца. Поспешаю по высокой траве, не забывая глядеть под ноги, и думаю, что этот Стенин странный и подозрительный тип. Во-первых, у нас фамилии отличаются на одну букву. Во-вторых, уже много лет я встречаю его то в Ливии, то в Сирии, то в мятежном Каире в лагере братьев-мусульман окруженном армией. То на Майдане или в Крыму. Ходит за мной как приклеенный... Иногда делает фотоснимки.
Часто в темноте и без вспышки. Зачем?
Окраины Семеновки степенью своего несчастья ничем не отличались от виденного в ливийском Адждаби, чеченском Сельментаузене или в сирийской Дарайе. Лишь скорби мое сердце рождало больше - брошенный хлам в заваленных хатах состоял из привычных, родных образов.... Вот такой алюминиевый фонарик у меня был в детстве, батарейки потекли, замучился выковыривать ножницами соли и ржу из витой пружины... и красный пластмассовый конь с белой пышной гривой, как одежды святых с византийских икон, не раз возил меня и в атаку, и на канадскую границу, когда мы нарвались на засаду индейцев-команчей...

Старенький приемник "ВЭФ", ныне припудренный кирпичной пылью, я тискал ночами, как девицу, пытаясь поймать любимую французскую миссионерскую станцию, вещающую для Микронезии. Только стоя по колено в брошенных вещах, понимаешь остро один из христианских постулатов: нагим пришел в этом мир, нагим и уйдешь. Крестик - деревянный, венчик - бумажный, в подушке - стружка
от гробовых досок, а все остальное тлен и суета.

В одной из битых хат, на полу кухни, лежал, свернувшись калачиком, рыжий пес с обрывком цепи на ошейнике, растянутом страшным, предсмертным усилием. Пес был жив, худые бока чуть дрожали. Он нас не слышал - контузило сильно, мина приземлилась во дворе, в десятке метров от его будки. Вход в кухню был завален поехавшей кирпичной стеной, и я протискивал объектив камеры между частоколом битого стекла. Стекло сыпалось вниз хрустальным водопадом, но пес не шевелился. Снимал длинные статичные планы с двух, с трех ракурсов. Снимал и думал, что этого несчастного пса в Семеновке уже ничто не переплюнет по эмоциям. Так уж устроен современный человек, стоящий на пороге Страшного суда. Положи перед ним на одеяльце десять трупиков младенцев и одного сбитого машиной котенка...
Положи и спроси - кого тебе жальче? А?

Через три дня мне на почту пришло письмо от каких добрых, но сильно еба****утых людей с иной парадигмой сознания. Они посмотрели сюжет из Семеновки и слезно просили вывезти песика, хоть на специальном санитарном вертолете, они оплатят. То, что в том же сюжете, и на соседней с песиком улице под бомбами пока еще жили двухлетний Антон, пятилетняя парализованная Вера и ее сестра-близняшка Люба, эти люди как-то пропустили мимо своего милосердного сознания. Я не стал отвечать на письмо, просто стер его из почты, но ощущение, след от склизкого червя, проползшего между лопаток к затылку, осталось на всю жизнь.
Через несколько минут на улице, перегороженной противотанковыми ежами, мы встретили Любу, катавшую в коляске Антона. Я думал, это мираж, бред... такого здесь не может быть. Но картинку повторил без искажений мониторчик камеры и я развел и широко замахал левой рукой притормаживая Коца, Стенина и Евстигнеева - чтобы хотя бы 30 секунд не лезли в этот феерический план. Справа и слева от меня защелкали затворы фотоаппаратов - все работали, пытаясь оцифровать пронзительность, превратить трогательность в форматы ДЖПГ или МКВ. И еще мы хотели спасти этих детей, вот только их родители не хотели спасаться. Подвала у них не было, и они просто ждали смерти, лежа на полу в доме. Может быть, они были умнее нас, и просто не видели никакой разницы между этим миром и тем. И вот попробуйте их опровергнуть.

Стенин стрельнул у меня очередную сигарету и заявил:
- На передок надо идти, к чайхоне. С Боцманом поздороваться и Кирпичом.

Мы были не против, я лишь спросил:
-Далеко ли до передка, как вы изволили выразиться? Километр? Два?

Стенин навел тень на плетень:
-Пять сигарет.

Что он имел в виду, никто не понял. То ли это был размер бакшиша за точные координаты, то ли к пятой выкуренной мы придем на место. Курили мы много,
и как ни толкуй слова Стенина, выходило, что идти недалеко.

Беседа с Боцманом и его напарником Гоги скомкалась в самом начале.
Мы не успели поздороваться толком, как где-то не очень далеко от нас захлопал тракторный пускач и на низеньких оборотах заработал дизель.

- Танк завелся, быстро-быстро за мной, я первый, Гоги - замыкай.
Через десяток секунд мы ссыпались в сырой погреб.

- По стеночкам, прижались. Да не жопой, а яичками. Мясо отрастет, а яички обычно не отрастают, пока такие казусы науке не известны - с шутками и прибаутками Боцман сортировал свалившихся ему на голову некомбатантов. Я стоял, уткнувшись носом в серую беленую стену, которая пахла моим восхитительным детством - погребом с бабушкиными компотами и вареньями. Где в банку с абрикосами слоями укладывались ядрышки бобков, на вкус ни чем не отличающиеся от экзотического миндаля. И еще я думал, что со стороны, все это напоминает концовку "Ведьмы из Блэр", где непослушных и непутевых детишек так же расставляли по стеночкам подвала. Я скосил глаз, посмотреть - нет ли где отпечатков кровавых ладошек,
но тут наверху грохнуло, и сноп осколков подмел двор.

- Я так и думал - с каким-то восторженным удовлетворением сообщил нам Боцман, - охотит вас. Маякнул кто-то. Сейчас похуярит нам последних журналистов...Некому будет наш православный джихад показывать. Сидим здесь, пока он не отстреляет половину карусельки, потом наверх, за мной. Гоги замыкает. Минут десять у нас будет. Он, падла, хитрый, весь боезапас не расстреливает, знает, что мы его нахватим рано или поздно.
Но было еще рано, в этот день. Ополченческий ПТУР танк не доставал. Укропский танкист с позывным "Ровно" изгалялся как мог. Дырявил зеленку из пулемета, потом пускал в дырочку два-три трассера - проверял, и только после накидывал в отверстие осколочно-фугасный. А потом к танку подключились минометы, а еще были гаубицы. Автоматы и пулеметы на этом фоне выглядели бледно, и уже не звучали.

Мы перемещались по Семеновке под комментарии Боцмана: "так, по укропчику здесь шагаем, не стесняемся", "накапливаемся, перебегаем", но ад следовал за нами по пятам. На одном огороде мы наткнулись на ланч – у разверстой дыры погреба стоял шаткий складной столик, лежали плети лука и краюха хлеба. Вокруг сидели люди с лицами, синими от стекломоя - бывшая женщина и два аватара мужского пола. Они радостно поприветствовали нас, воздев к неласковому небу мутные граненые кубки с эсторским или ируканским. Боцман прокомментировал этот пикник, когда мы сидели под стеночкой какой-то сарайки:

- Моторола тут вылечил одного кренделя от пьянства - между ног ему выстрелил. Грит, будешь синячить, следующий раз - в колено. Так ожил человек! На рыбалку стал ходить. Я его видел - на Семеновку накидывают, а он бесстрашный такой, понимаешь! От воронки к воронке, перебежками, с удочками. Спас человека...

Уже под вечер, укровские артиллеристы выдохлись, сбавили темп. Разведчик
Леша загрузил нас в раздолбанный седан без стекол, и на скорости под 120-130 мы покинули Семеновку. На посту под Славянском он остановился передохнуть, разгрузить свой автомобиль и перекурить. Сигареты у меня уже кончились, две пачки, но еще малый запасец был в рюкзаке - пять сигарет в мятой пачке с надписью "Курение вбиваит". А рюкзак, как в сказке, лежал в серебристой "жиге", а машина стояла во дворе кафе "Метелица", которое мы проехали на такой скорости, что уцелевшие электростолбы превратились в сплошной забор. Без щелей.

- Да расху*чили сегодня "Метелицу" - авторитетно успокоил меня Леха, - по ней
же весь день гвоздили. Раненых оттуда возили, знаю. Ха-ха.

Смех разведчика весельем не заражал. Подумал первое: "Что с нашим водилой?". Потом перед глазами встала картина - полированный гостиничный столик, уютно горит свеча в виде новогоднего гнома, клей и ножницы - я собираю из кусков свой паспорт, но фарш невозможно провернуть назад. Куски не подходят, половины не хватает. Заявление Стенина о том, что у него в машине остались запасные объективы и прочее фотодобро, слегка облегчило мои страдания. Но не до конца.

- Обоих не повезу - сказал нам Леха, - чем меньше народа, тем меньше вероятность, что по машине начнут палить. А перекресток пристрелян, сами знаете.

На секунду показалось, что мне на голову накинули мешок для перезарядки фотокассет. Такой, пыльный, воняющий фиксажем. А завязки от мешка красивым тугим узлом стянули над кадыком.

- Я съезжу, - это сказал кто-то, стоящий за моим правым плечом. Но сзади меня никого не было. Я потянул из кармана видеокамеру и отдал Сашке Коцу.

Леха прищурился:
- Боишься?

- Боюсь, что съемка сегодняшняя пропадет. Едем?
Наш несчастный водитель выскочил из подвала автомойки с двумя рюкзаками в руках - моим и стенинским. Кафельный пол мойки был захлюстан кровью, как будто тут резали поросей. Серебристая "пятнашка" целенькая, стояла у стены, а в трех метрах от нее из клумбы торчал хвост несработавшей минометки. Серая такая морковка, с желтым наколотым кругляшом на торце. Земля мягонькая, рыхлая, воздушная... не накололся капсюлек в инерционном взрывателе. Или предохранительные шарики закисли и не вышли. Бывает.

* * *

На следующее утро я сидел на ступеньках гостиницы у тяжело чухающего генератора, который на последнем издыхании насыщал электронами мой
могучий кипятильник. Кто-то тронул меня за плечо. Наш водитель.

- Привет. Куда поедем сегодня?

Я встал и обнял Руслана. Он не удивился.