А ты моя мама?

ОКНО В ДОНБАСС
История одной неприкаянной души из Харцызска
Что есть жизнь человеческая? Философы говорят: жизнь - всеохватывающая основа человеческого существования.
Это значит, что она открыта и человечному, и бесчеловечному
в нас. Именно поэтому она может быть и радостью, и горем, и крыльями, и ярмом на шее, и роскошью, удачей, и нищетой, неудачей и проклятием...


Франсиско Гойя. Бедствия войны (1814-1820) / Лист 54. Жалобы бесполезны
Харцызянка Наталья Потапенко появилась в редакции неделю назад. «Что еще сделать, куда обратиться, не знаю - обошла всех, кто мог бы хоть что-нибудь сделать, - начала она взволнованно свой рассказ. - Соседка у меня за стеной живет, старая, больная, с нарушениями психики. Совсем одинокая. Дети, правда, у нее есть, живут
в городе, но никто ухаживать не хочет, видно, ждут, когда квартира освободится... Грязь, вонь. Жалко, женщину - если не принесу ей поесть, так и погибнет... Тут бездомных животных подкармливают, а она же человек! Ни одна из организаций не помогает, хотя я обращалась во многие инстанции. Все разводят руками, ведь у нее есть родные... В общем, пока действенной помощи никакой не последовало.
Сейчас мне нужно уехать, и как бросить ее на произвол судьбы?»

Наталья Сергеевна скорбно вздыхает и подробно рассказывает о судьбе женщины, изменив некоторые имена. «Может, кто-нибудь откликнется», - надеется Наталья Потапенко. Выполняем ее просьбу. Добавим, что адрес героини публикации находится в редакции «Панорамы».

… Она проснулась от того, что ей было очень холодно на голом полу в коридоре. Пошевелила затёкшими ногами, потянулась, но вставать было лень. Давно уже стало совершенно безразличным всё, что происходит с ней и вокруг. Первое время, проснувшись в тесной кладовке, в узком пространстве между старой стиральной машинкой и нагромождёнными колченогими стульями, или в туалете на растрескавшейся плитке сталинских времён, долго пыталась понять, почему она здесь оказалась, но результат был один - чёрный провал в памяти.
Франсиско Гойя. Disparates (Бессмыслица) (ок.1819) / Лист 17. Старик и привидения
Тётя Мама
Старуха свернулась клубочком, подтянув колени чуть ли не к подбородку, и ухмыльнулась, вспомнив куцехвостую собачонку. Лет пятьдесят назад это было... «Никогда не могла терпеть в доме ни кошек, ни собак и страшно разозлилась, увидев, что дочки притащили с улицы маленькую сучёнку. Схватив швабру, стала гнать её из квартиры, девчонки выли, размазывая грязными руками слёзы по щекам. Двухлетний сынишка вцепился в пушистую шерсть, и повторял: «Бабака ав,
бабака ав». На шум из спальни вышел муж, измотанный на работе, постоянно недосыпающий. « Да оставь ты им хоть эту радость», - коротко сказал он и
погладил дочек по головкам. Не стала возражать, поняла, что уступить придётся.
Вот так и появилась у нас Куца...

Сейчас ей стало странно, что, вспоминая девчонок, она мысленно назвала их дочками. Замуж-то вышла за вдовца, у него были четырёхлетняя Ленка, да пятилетняя Галка. Мужик был видный - под стать ей, голубоглазой красавице.
Долго обхаживал и всем хорош был - работящий, непьющий, большая трехкомнатная квартира. Недавно похоронил родителей, продал их дом - денежки приличные водились. По тем временам очень даже состоятельный жених.
Вот только чужих детей ей воспитывать не хотелось. А куда их денешь?
Одна бы - ещё куда ни шло, а тут две.

Но подумала-подумала да и решилась. У самой-то ни жилья, ни образования, а за таким мужем можно было и не работать вовсе. Матерью они называть ее не хотели - тётя. Муж учил - мама, а они, как волчата, забьются в угол, когда отец на работу уходит, и не пикнут, есть не попросят. А ей и нужды большой нет - не больно голодные, значит. Потом Сашу родила. Сынок, красавец, - вылитая мать. Любила его пуще жизни. Девчонок близко к нему не подпускала, так и норовили чего повкусней у него отнять. Бывало, куплю конфет, в кармашек ему положу и говорю:
«Поди-ка в другую комнату, да съешь, чтоб они и не видели. Ты маленький,
а они большие уже, отберут». Муж всё дулся: «Обижаешь девочек...»
А я их и пальцем никогда не тронула.

Подросли, лет десять-двенадцать им было, отец всё же заставил их меня матерью называть, а то, говорил, от людей как-то неудобно. Клещами это слово из них вытягивать надо было. Да мне-то всё равно, а хоть никак и не называйте. Вся в заботах, в делах - и обстирать такую ораву надо, и накормить. А когда Саша подрос, они стали сильно не ладить между собой. Слышала, как отцу жаловались: всё Саше - и обновки, и игрушки, нам тоже хочется. Как это им ничего: вон собаку для кого завели? От неё в квартире мусора сколько , опять же , жрёт, как подорванная,
на всех не напасёшься...»
Старуха выпрямила ноги, села на полу. Надо же, вот на этом самом месте Куца всегда спала. На улицу захочет - лапкой в дверь поскребет и тихонько повизгивает. Странная гримаса исказила губы, не знающие улыбки. «Уууу… ов…ов…уууууу…» - завыла она тихонько, потом всё громче и громче…
* * *

Ночью все звуки кажутся преувеличенно громкими. Истошный вой разбудил всех соседей - и первого этажа, и второго. Чертыхаясь и пряча головы в подушки, все наперед знали, что до утра это вряд ли прекратится, если только Наташа из соседнего подъезда, спальня которой была смежной со старухиной, не пойдёт и не успокоит её. Но это значит, что Наташе надо выползать из тёплой кровати и идти открывать подъездные двери, хотя этой сердобольной дурочке не раз приходилось и через форточку залезать. Все надеялись, что и на этот раз она из деликатности не станет никого тревожить, сама справится. Через полчаса в доме воцарилась тишина.

Все вздохнули с облегчением, подумав: а все-таки Наташка тоже
немного ненормальная…
Франсиско Гойя. Бедствия войны (1814-1820) / Лист 57. Здоровые и больные
Домашние бездомные
Серое февральское утро навевало тоску. Наташа приготовила еду своим трём котам - хозяевами в квартире были они, избалованные и любимые. Кормить их будет муж, это уже сложившийся ритуал. Вышла на улицу и покормила уличных котов.

В прошлом году, когда были сильные бомбёжки, многие люди, покидая город, уезжали налегке, прихватив только документы и самое необходимое. Те же, для кого животные были членами семьи, забирали своих питомцев. Но очень много осталось брошенных и беспризорных. В селах и городах, которые были основательно разрушены, животные тоже мигрировали, как и люди. Ехали вереницы легковых машин с налепленными на задние стекла надписями «Дети». А по обочинам шли голодные собаки. Можно было видеть и кошек, но те больше передвигались не дорогами, а только им известными стёжками. На деревьях тем летом порхали волнистые попугайчики. Разбомбленная куриная ферма через неделю напоминала снежное поле. Трупики белых птиц покрывали все пространство рядом. Они погибли не от снарядов, а от голода. Вот тогда-то и к Наташиному дому прибились пять голодных и запуганных кошек. Не все сразу, а постепенно, по одной, чувствуя,
что их здесь подкормят и не обидят. Соседи в доме тоже люди добрые, кто остался
в ту пору в городе, делились последним.

Света не было, правда, его быстро восстановили, а вот газа не было долго. Готовили, кто на чем мог: когда был свет - на электрических печках, когда не было - на костре. Магазины, если какие-то и работали, то были практически пустыми. Но почти все выносили кошкам объедки. И только тетя Люда - в ту пору она была еще вполне здорова - гоняла кошек палкой, на которую опиралась, и отшвыривала от дома подальше мисочки с водой: «Нечего здесь притон разводить, самим есть нечего скоро будет». Соседи её уговаривали: «Вернутся их хозяева, будут искать, сколько
же будет радости, если найдут живыми и здоровыми».
Остывший очаг
Быстро позавтракав, Наташа побежала к тёте Люде. Муж старухи умер лет двадцать назад, девочки оставили дом совсем юными - так и не смогли ужиться с мачехой. Пока был жив отец, навещали его изредка. Ему было жаль их, но не хотелось постоянно скандалить с женой, и потому он украдкой откладывал небольшие денежки, чтобы тайком дать дочерям. С братом Сашей они никогда не могли найти общего языка, да и он их сёстрами не считал. И только единственный раз, после похорон отца, одна из сестёр робко проронила, что в этой квартире и у них есть какая-то частичка. Реакция не заставила себя ждать: Саша, брызгая слюной, орал, чтоб они забыли сюда дорогу. А тётя Люда заявила, что она даже понятия не имеет, кто они такие. Вот с тех пор девочки и забыли насовсем эту дорогу.

А прошлым летом, когда грохот снарядов почти не умолкал и ночевать приходилось в подвалах, Саша собрал свою семью и уехал в Россию. Мать спросила - может, он и ее заберет, но сынок сказал: «Ты сама подумай, взрывной волной вон все стёкла повыбивало. Оставишь квартиру, первый этаж ведь, обчистят, всё до нитки унесут».

Она заплакала - по ночам так страшно самой сидеть, спрятавшись от бомбёжки
в ванной. Но Саша, её любимец и единственное счастье в жизни, который за свои пятьдесят лет и года нигде не проработал, а сидел на материнской шее, меняя жен
и сожительниц, как перчатки; сыночек, который успел наплодить от разных браков пятерых детей и ни одного не воспитывал; который привёз ей умирающую предпоследнюю жену и очередного ребёнка, а сам ушел жить к следующей и на похороны жены привёл уже беременную сожительницу, заявил: «Ну должен же
кто- то остаться и охранять дом». Вот так она и осталась совсем одна.
Франсиско Гойя. Бедствия войны (1814-1820) / Лист 9. Они не хотят
Блаженны милостивые
Трудно сказать, что повлияло на её психику. Может, страх, перенесённый в дни очень сильных обстрелов, может, сознание того, что она совсем одна и никому не нужна. А может, просто в восемьдесят два года такое с людьми случается нередко.
Но только с каждым днём она начала таять на глазах и всё больше набрасываться со злостью на людей и животных. В городе живут еще две родные племянницы, и когда старухе стало совсем плохо, Наташа разыскала этих женщин и попросила хоть изредка навещать её. Одна отказалась наотрез, сказав, что не хочет неприятностей, другая какое-то время готовила ей кушать, стирала, но старуха набросилась однажды на неё с кулаками, горланя на весь двор, что та украла у неё два халата и трусы… Потом, насколько хватило терпения у соседей, они опекали её, ходили в магазин
за продуктами, готовили, ведь газ доверять ей уже нельзя.

А когда приступы безумия обострились, она стала ходить под себя и где придётся, у всех опустились руки. И только Наташа стойко продолжала ухаживать за несчастной безумной. Обошла все инстанции с просьбой помочь куда-то определить соседку.
Но в молодой республике забот с молодыми да здоровыми хватает, а стариков брошенных столько, что всех не обогреть. Везде говорили: была бы одинокая, тогда ладно... Что ж, значит, так ей на роду написано. Закрывайте ее, и там как будет…


* * *
Шторы в квартире плотно зашторены, кругом горел свет. Тетя Люда сидела на диване, надевая на себя все колготки, штаны
и носки, какие у неё были. Похожа она была на пугало, причем изрядно мокрое. По всей видимости, думала, что таким образом спрячет то, что не смогла донести до туалета.

Наташа ласково погладила её по совершенно белым волосам: «Оделась, хозяюшка?
А теперь давай раздеваться». Та сначала съежилась, чувствуя за собой вину, а потом
заглянула в Наташино лицо и, как наивный ребёнок, спросила: «А ты моя мама, да?»
Наташа грустно улыбнулась, в глазах блеснули слезинки: «Да, дорогая, я твоя мама».
«Ты меня сейчас будешь кормить?».«Нет, мы сначала пойдём в ванную, а потом кушать».
Франсиско Гойя. Бедствия войны (1814-1820) / Лист 68. Какое безумие