Проклято верхнее - проклято нижнее

ОКНО В ДОНБАСС
(Война 080808, неприятное и личное)
Комментарий редакции "Окно в Донбасс":
Когда начинаешь читать этот текст, то есть абсолютное ощущение того,
что он про Донбасс, но он про Южную Осетию 2008 года, когда соколы Миши Саакашвили, восемь лет назад, 08.08, пошли прививать либеральные ценности в город Цхинвал. Как это водится у них, огнем и железом, неся смерть детям и старикам. У них тогда ничего не получилось, не получится и сейчас.

Страшный и гениальный рассказ. Есть в текстах Стешина что-то стилистически детское, взрослый мужик, повидавший в этой жизни всё и больше, пишет про ад, как школьник сочинение после лета в деревне.

Может быть, поэтому они так в память врезаются, из-за несоответствия
стиля и содержания. Дмитрий, спасибо.

Битое стекло хрустело между панцирной сеткой и окровавленным матрасом.
Стекло давно уже было пора вытряхнуть на пол, но я боялся трогать свою постель. Этот матрас я притащил из подвала больницы, где все дни уличных боев работал подземный госпиталь. Матрас еще пах сырной плесенью и подсохшим гемоглобином. Когда я развернул свою добычу на свету, меня ждал сюрприз -
четкий контур человеческого тела, темной кровью отпечатался на унылой
полосатой бязи. Других матрасов для меня здесь никто не припас, и я лишь перевернул свою находку кровью к земле.

На этом жутком ложе не спалось душными ночами. Я ворочался, кутаясь в штору, сорванную в ординаторской, и думал о том, что Христос, наверное, тысячи раз являлся в наш мир. Может быть, каждый год или каждый месяц. И все время приходил он рано или не узнанным, и рядом обязательно оказывались званые, но не избранные, и древняя история повторялась раз за разом. И сейчас я сплю на еще одной плащанице, на которой неизвестный мне человек принял страшные муки за всех. Матрас источал страдания тонкими иглами, которые кололи спину и совесть.

Под окнами разбитой больницы до пяти утра оглушительно молотили генераторы, треща прогоревшими глушителями. С рассветом их отключали, и было слышно, как за перевалом что-то грозно и с переливом рокочет и рвется.
Утром падающие с ног хирурги засыпали ненадолго, и в надувной палатке прямо
под моим окном начинала кипеть злоба. Там уже третий день лежала сумасшедшая старуха-грузинка. Ее нашли в Курте ополченцы. Хотели пристрелить, но не дали наши солдатики. Курту и все соседние села сожгли осетины - рубили с плеча гордиевы узлы застарелой вражды, а забытую старуху на броне привезли в госпиталь МЧС милосердные русские. Не знаю, почему ее бросили-забыли родственники. Может, как злой символ зла. Старуха исходила злом - она
проклинала наш, и без того проклятый мир, десятками часов. С надрывом, на хрипе. Без перерывов на еду - она отказывалась от пищи и воды, хотела, наверное, чтобы Бог скорее забрал ее к себе. Но у Бога в те дни были более важные дела, и на несчастную старуху у него просто не нашлось времени. И у людей не было времени, места в машинах и большого желания, чтобы отвезти эту нечаянную жертву войны во Владикавказскую психушку. А во Владикавказе дежурный врач-осетин посоветовал русскому врачу-мчснику старуху-грузинку просто усыпить, как кошку сбитую машиной... Зло умножалось на зло, и этому не было видно конца.

Старуху оставили в раскаленной надувной палатке, и лишь кололи ей какие-то седативные препараты. Медбрат держал, уворачиваясь от жидких старческих плевков, а медсестра пыталась поймать стальной стрункой ее вены, пересохшие,
как пустынные реки. Полог палатки был скатан трубочкой, и через дверной проем мне было хорошо видно, что там происходит - в этом желтом жарком сумраке фигуры людей плавали, как в жиденьком столовском киселе.
На второе утро я заметил, что старуху выслеживают. Напротив палатки, в тени дерева, часами сидел молоденький осетинский ополченец в пыльном и прожженном спортивном костюме. Под вечер он, на кошачьих лапах, попытался зайти в палатку к старухе, прижав АКСУ к бедру, стволом вниз, так, чтобы его не было видно со стороны. Но бдительная и горластая сестричка легко, на десять децибелов, перекрыла и шум генераторов, и каскад грузинских проклятий:
- Коля! ****ый в рот! Ну убери ты его отсюда!


Из-за палаток выбежал Коля - отнятый у ополченца автомат смотрелся в его руке,
как авторучка. Сам Коля ходил по госпиталю с пулеметом - он ему не мешал и не напрягал. На следующий день я опять увидел этого же ополченца - парень сидел в тени каштана и точил нож. Раз в пару минут проводил обмылком кирпича по сияющему лезвию. Старуха не просто чуяла свою смерть - она ее требовала.
Крики, треск генераторов, редкий и методичный визг камня по стали...

Я сидел с ногами на подоконнике, с ноутбуком на коленях, и сходил с ума, пытаясь с помощью 32 символов и нескольких знаков препинания описать творящийся вокруг ад. В моем сердце не было жалости к старухе: только равнодушие, граничащее с черствостью. Несколько дней назад в грузинском Гори дети или внуки этой старухи прислонили меня к забору нового госпиталя. На этом заборе висели длинные списки грузинских имен и фамилий, а вокруг толпились серые от горя люди. И когда я их по-русски спросил: "Кто это? Убитые или раненые?", - меня моментально вывели из счастливого советского забытья и объяснили доходчиво, где между народами пролегает граница интересов и вражды. Защелкали опускающиеся предохранители и кто-то из грузинских военных отбросил ногой в сторону мой рюкзак. Вот этот мягкий удар ярко-желтого американского берца времен "Бури в пустыне" был на тот момент самым страшным звуком в моей жизни. В нем было слишком много смыслов, чтобы постичь их за неделю.
Ноутбук окончательно сел, и я пошел по битому стеклу к генераторам, и там, за пачку сухариков, воткнул в розетки и компьютер и телефон. Отходить далеко от своей техники не хотелось. Я повел очами окрест и зацепился взглядом за взгляд ополченца, сидящего в неизменной позе, на том же самом месте. В его глазах плескалось безумие. Ножа у осетина уже не было - отняли сегодня днем, и он свободной и безоружной рукой прижал два пальца рогулькой к губам: "Есть курить?".

Я присел рядом с ним, открытую пачку положил между нами, на высохшую до порохового треска траву. Между пыльных ботинок осетина расположилось маленькое, игрушечное кладбище из трех крестов, воткнутых в аккуратные продолговатые холмики. Перекладины крестов с неким надежным изяществом
были примотаны травинками.

На эту икебану ушел не один час, и до завершения работы было еще очень далеко. На земле, кучкой, лежали ветки, отобранные для оградки. Не дожидаясь моих вопросов, осетин дотронулся до каждого креста: "Нана", "Лиана", "София".
Главы семьи, отца, на этом игрушечном кладбище не было, его убили грузины еще
в начале девяностых. Аслан, так назвался ополченец, ушел из дома за час до удара "Градов" по Цхинвалу. Передовые части грузинской армии уже смяли миротворческие посты, и редкие горожане потянулись на позиции - защищать
город и близких. Женщины спрятались в подвале, над которым, в сенях, стояли пластмассовые канистры с бензином. Двести литров и еще машинное масло... Когда в дом что-то попало, каменный подвал превратился в нутро мартеновской печи.

- Я ни одной косточки не нашел - сказал мне Аслан. - Жесть с крыши прогорела...
Я обрадовался - думал, успели убежать, а потом увидел материны и сестрины кольца, шкатулку с их цацками...Телевизор они еще в подвал унесли. Они все у стены сидели, рядышком. От балок ореховых пепел остался, а они просто испарились.

Мы молчали минут двадцать, прикуривали сигарету от сигареты. Мне не о чем было говорить с Асланом. Вообще не о чем. Расспрашивать, как он жил неделю назад, чем занимался? Поинтересоваться его планами на будущее в мирной жизни? Какая там жизнь, откуда она возьмется и от чего зародится в этих проклятых местах?
Я перебрал слова, и не нашел нужных, которые могли бы утешить этого человека.
А те слова, что нашлись, даже внутри меня звучали лживо, дежурно и неискренне.

Я лишь спросил:
- Аслан, а причем тут эта грузинская старуха? Ты ее знаешь?

Аслан ответил коротко:
- Не знаю. Не причем. И они не причем.

И показал на кукольное кладбище у своих ног. Я принес Аслану целую пачку сигарет и запасную зажигалку. "Царский" подарок, в том времени и в тех обстоятельствах. Лицо у него дернулось при виде подарка. Возможно, это было подобие улыбки.
Дмитрий Стешин / Источник / 08 августа 2016