Невенчанная
губерния

ОКНО В ДОНБАСС
Очерк Викентия Вересаева / 1892 год
Комментарий редакции >>
Этот очерк можно назвать художественным репортажем из прошлого. Относиться к нему можно по-разному, тем более, что там слишком много правды, включая не самую приятную. На самом деле, люди во все времена совершали немыслимые вещи. Но оправдывать это не стоит, всем есть, о чём заботиться.

Еще один факт, который нельзя не заметить: этот текст просто пестрит словами, ныне табуированными в структурах от "стран потенциальных противников". Но это речь писателя-реалиста - Викентия Вересаева. Тульского писателя, мастера литературы и большого гуманиста, видимо. В своих работах он ловко выхватывал моменты жизни. Речь - один из способов описать мир, поэтому он заимствовал те слова, какие были на самом деле. В определенных обстоятельствах, его работы можно назвать похожими на те большие формы, которые сегодня делают в современной журналистике, эдакие bigStory.

"Тьма низких истин" - таковым было его понимание искусства. Он писал открыто, честно,
хлестко, больно, но из лучших побуждений. Совершенно по-русски, в общем.

На самом деле, комментарии к этому тексту излишни, а для особо вдумчивых есть Яндекс.
Вы испытаете большой спектр эмоций, это мы вам обещаем, а с ними на ум придет очень
много интересных мыслей. Говорят, идет день тишины, самое время хорошо нам подумать.

Опять стоит засуха; хлеба, поправившиеся было от дождя, теперь безнадежно погибают; степь выгорела, и повсюду видны большия
плешины сухой, растрескавшейся земли.

За новой шахтой нанятые хохлы выделывают земляной кирпич для предполагающихся построек. Весело смотреть на работу этих здоровых, красивых молодцов. Два парня, смуглые и курчавые, стоят босиком в большой круглой яме; помочив заступ в воде, они берут со дна ямы месиво из глины и соломы и накладывают его в тачки; мускулистыя, засученныя по локоть руки ровно и не уставая взбрасывают заступ. Другие два парня отвозят тачки к пирамидкам уже готовых кирпичей; там несколько молодых женщин и девушек раскладывают месиво в формочки. Грязны все, в глине и поту, солнце жжет, но работа идет быстро и весело.

Парень в яме воткнул заступ в землю и крикнул девушку подлить воды. Она зачерпнула в котелок и подошла. Тот взял заступ и медленно начал копать ямку для воды.

– Чого ж гукаешь, та й сам не зготовив.

– Подыждешь!

Он нарочно подольше копал ямку. Девушка стояла и ждала,
тоненькая и стройная, как украинский тополь.

– Ну, лей!

Она вылила.

– Ще!

Она снова зачерпнула. Другой парень прокатил мимо тачку и как будто нечаянно толкнул девушку; та покачнулась и чуть не упала в воду.

– Та трясьця тoбi, – стоять не вмiешь! Чи ноги у тебе, чи що?

Девушка, беззвучно смеясь, подошла и вылила котелок в яму.

– Ще!

Она снова принесла. Парень все требовал еще и еще.
Та наконец догадалась.

– А, щоб вас!

И последний котелок вылила прямо на спину парня. Все захохотали; парень быстро нагнулся, схватил кусок мокрой глины и пустил им в убегавшую девушку; она нырнула за горку кирпичей и оттуда метко бросила в парня камешком.
Вечер в степи. А. И. Куинджи
Забытая деревня. А. И. Куинджи
Прошел шахтер в испачканной углем блузе, с кайлом на плече, и презрительно покосился на разыгравшихся хохлов. Они сразу осеклись и молча принялись за работу. Девушка наклонилась над формочкой.

Шахтер медленно и бесцеремонно оглядел ее и прищурился.

– Что, девка, жарко у вас тут? Пойдем в шахту ко мне: там холодок, хорошо!

Девка зарумянилась, исподлобья взглянула на него и усмехнулась.
Хохлы угрюмо и молча работали.

– Ей-богу! Чего тут, с мужиками-то с этими? У нас там веселее!

Девушке, видимо, льстило его внимание. Она стала отвечать.

– Беляев, иди скорей, штейгер кличет! – крикнул кто-то с эстакады.

Шахтер пошел к зданию. У ворот два старых хохла-поденщика собирались тащить бревно для крепи. Шахтер протолкнулся между ними, с серьезным лицом встал на бревно, качнулся на нем раза два и так же серьезно пошел прочь. Хохлы медленно повернули головы и долго смотрели ему вслед...

Славная девушка!.. И какия все красивыя и стройныя эти хохлушки! Но судьбу ея нетрудно предсказать. Хохлы недаром хмурились при шутках шахтера: девушка скоро оденется в немецкое платье с турнюром, бросит свою деревню и поселится на руднике.

Спросите местного хохла, что это за «Невенчанная губерния», где она находится. Хохол угрюмо нахмурится и, глядя в сторону, скажет:

– Не чулы мы про такую губернию.

Спросите о том же шахтера; он лукаво улыбнется.

– Слыхали тоже? Это наша самая и есть губерния, Екатеринославская.
Пришла новая жизнь и повернула всё вверх дном.
Перед местной девушкой стоят на выбор двое: с одной стороны – свой брат-хохол, неповоротливый мужик,
с другой – развязный, веселый шахтёр:
с ним жить – работать не нужно, одеваться будешь, как барыня, каждый день можно чай пить. Шахтер, хоть ему и есть нечего, а два раза в день чай пьет непременно.

И бегут девушки из родных деревень на рудники, бегут, чуть только подрастут; бегут и мужния жены. Где ни объявятся шахтеры, везде хохлацкая семья трещит и распадается; в селе М. только год производились разведки – и за это время вся женская молодежь деревни ушла к шахтерам... А в сердцах отцов, мужей и братьев растет глухая, тяжелая ненависть к пришельцам-шахтерам. И ненависть эта не остается без проявления: хохлы умеют жестоко мстить. При мне был такой случай. Десятник с соседняго рудника зашел в кабак одной деревушки, из которой полгода назад он сманил бабу; муж этой бабы три раза вытребовывал ее к себе –
и она три раза снова убегала к любовнику. Кто-то из хохлов увидел десятника в кабаке и сообщил мужу; вся деревня собралась, подстерегла десятника за околицей и заколотила его дубинами насмерть.

Вообще вражда между шахтерами и местными хохлами крайне жестокая. Шахтеры при каждом удобном случае колотят хохлов, хохлы – шахтеров. Это два враждующих лагеря, которые не знают между собой перемирия.

«Невенчанной» прозвали Екатеринославскую губернию шахтеры, и прозвали по праву. Мало у кого из шахтеров есть здесь законныя жены. Мне рассказывали, что на одном крупном руднике, когда рабочие пришли за получкой, приказчик «для смеха» велел женатым законным браком стать в одну сторону, незаконным – в другую: вторых оказалось втрое больше, чем первых.

Но у большинства шахтеров дома есть свои законныя жены; решившись окончательно осесть здесь, шахтер сдает свою землю в аренду, а семейство выписывает к себе; и вот тогда разыгрываются здесь те мрачныя, кровавыя трагедии, для которых такой богатый материал дают условия здешней, не­установившейся, неперебродившей жизни...
Лунная ночь.
Раздумье
А. И. Куинджи
Из «незаконных» женщин есть здесь такия, которыя все время, лет 15–20, живут с одним шахтером, совсем как в законном браке; другие живут с одним и в то же время на стороне еще с пятью шахтерами валандаются; третьи, наконец, поживут месяц с одним, потом переходят к другому.

– Ну, а стара станет? – спрашивал я рассказывавших мне шахтеров.

– Что ж, что стара? Все найдется кто-нибудь. А нет, – так иди на работу: авось не всю силу вымотала, что-нибудь да осталось. А то – в милостыню с ребятишками. Иная уж разбаловалась, работать-то не хочется, привыкла задаром жить – ну, стянет что-нибудь… Поймают ее, молотят-молотят – дня три полежит да Богу душу и отдаст... Прежде, когда еще не так теснили шахтера, и так бывало: поживет шахтер с девкой, надоест она ему – в степу много шурфов разбросано – поведет ее да и столкнет: ищи ответчика.

Спрашивал я как-то Исаенко, почему он не выпишет к себе сюда жену.

– Сюда? Да если ей только мысль такая придет, я об нее все палки обломаю, какия на свете есть палки. Она тут в одну неделю так избалуется, что век не поправишь. Тут что честная, что нечестная – всем цена одна. Работать ей нечего, хозяйства тоже нету, чтоб настоящее было...

Вы посмотрите, что тут бабы день-деньской делают: лежит одна, а другая у ней в голове ищет – только и работы всего. Скука. Ну, и делают разврат, мужчин через себя разоряют.

И Исаенко совершенно прав: что честная, что нечестная всем здесь цена одна. Пьянство, разврат, наряды – вот их жизнь. Семьи здесь нет, нет совершенно. Нет и жены; есть только любовница-тунеядка, прожигающая молодыя силы в буйных кутежах. Спросите здешнюю шахтерку, есть ли у нея дети.

– Бог миловал, – ответит она с улыбкой.

В начале августа я уехал из Донецкого края.
Дубы
А. И. Куинджи
* * *

По сторонам дороги плелись толпы возвращавшихся с юга косарей; запыленные, с черными, загорелыми лицами, в дырявых рубахах, они шли, шли – и конца им не было. Подъедешь к станции – у платформы целые бивуаки тех же косарей. Тяжело было расспрашивать их; у всех история одна: ранней весной вышли из дому и все лето проскитались, как милостыни, вымаливая работы.

– Да, мозолей сколько угодно, и на руках, и на ногах, а в кармане пусто, – неизменно заканчивает рассказчик; да разве другой с усмешкой возразит:

– Ну, на руках не так чтоб много: все больше на ногах.

Слушаешь их – и невольно шевелится вопрос: да неужели же вправду так-таки и не нужна ни на что эта громадная рабочая сила, даром гибнущая из года в год?

Поезд мчался на север. Под раскаленным небом уныло тянулись выжженныя солнцем, молчаливыя поля; ветер проносился по ним,
крутя пыль... Страшный, голодный год надвигался.
Викентий Вересаев, 1892 / Источник: "Донецкое время" от 22 июня 2016, № 24 (38)
На обложках: "Поляна в лесу. Туман", "Радуга", А. И. Куинджи